© ЗАО "РЕДАКЦИЯ ГАЗЕТЫ "МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ", 2005
ЛИНИЯ ЖИЗНИ
От заката до рассвета
     - А вы могли бы, как Дориан Грей, продать душу дьяволу? - вопрос приходит неожиданно, как-то вдруг.
     Он молчит.
     - Ну хоть за что-нибудь! - страстно говорю я.
     - Я боюсь, - наконец отзывается он.
     - Продать?
     - Ответить. Хотя задаю себе этот вопрос на протяжении долгих лет.
     - Боитесь, что услышит и придет?
     - Боюсь узнать себя.
     Пауза возникает снова и затягивается...
     Впрочем, дьявол, как ему и положено, появился в конце. Начало же было божественным.

     
     - Все, что я говорил раньше, - неправда! - мы стоим у выхода из его любимого ресторана - небольшого портового кабака, где я безалаберно пила водку, а он - интеллигентно - красное вино, и вдыхаем пряный морской воздух.
     - А что правда? - спрашиваю я.
     - Правда? - он резко, всем телом закидывает голову назад, отчего его с рыжеватым отливом грива легко рассыпается по плечам. И коротко смеется. - Ну, вот небо.
     Я задираю голову следом - небо черное, низкое и пустое, с него в тот вечер почему-то слиняли все звезды. Небо чужой страны.
     - Нет, ну правда, - жалобно тяну я, и теперь мы уже оба смеемся над случайно сложившейся игрой слов.
     - Куда ты торопишься? - ленивая ирония в голосе, легкая насмешка в глазах, - нам еще столько дней быть вместе:
     - Я сейчас хочу!
     - Ладно, я скажу тебе: Завтра.
     Валерий Леонтьев умеет давать интервью - на любой вопрос получаешь короткие, нестандартные, остроумные, откровенные ответы, как раз такие, которые позволяют журналисту сделать потом блестящий материал. Он играет интервью, как нотную строку, и остается вещью в себе, закрытой раковиной, которая может хранить внутри жемчужину: А может - с большей, кстати, вероятностью - оказаться пустой.
     Тоже мне, "улитка на склоне", - подумала я и полетела в Израиль. На его гастроли.

Я скажу ему: "Секса!"

     Итак, он сказал: "Завтра". Когда? "Ну, как встанем..."
     Эта тема мне знакома, знаю точно - будет спать до обеда. Поэтому с утра меня уносит за сто километров - полюбоваться на Мертвое море. И вот теперь, поминутно бросая взгляд то на зашкаливающий спидометр, то на часы, я обреченно соображаю: уместно ли явиться к звезде такого масштаба в недосохшем купальнике, с просоленными насквозь волосами и ненамазанной физиономией? Или все-таки неуместно? Женское берет верх, и я опаздываю, опаздываю, опаздываю:
      - О, явилась! Здрасьте! - иронизирует Леонтьев, когда я наконец появляюсь в дверях. - А я уже думал - все, террористы украли.
     - Не дождетесь, - но отбиться не получается. У него карт-бланш, и он от души оттягивается.
     - Думал, придется теперь искать, договариваться, выкуп платить. Сама нашлась. Слава тебе, господи!
     Крыть мне нечем, разве что Мертвым морем.
     - Ну заходи, чего уж, - и он, иронично раскланиваясь, делает широкий приглашающий жест. - Вина хочешь?
     - Только если за компанию.
     - Да нет, я не могу, мне работать.
     Я пытаюсь перехватить инициативу:
     - Сегодня шабат, приличные люди не работают: Грех, между прочим!
     - Ну, ко мне это не относится, я ведь человек православный. А с точки зрения местных жителей - конечно, грех. Хотя они, наверное, его разделяют, раз приходят меня послушать:
     - Вы вчера давали первый за эти гастроли концерт в Иерусалиме и не пошли к Стене Плача. Значит, не о чем просить, не за что благодарить и не в чем перед богом повиниться?
     - Почему, есть. Просто времени не осталось... Прямой эфир шесть часов, а потом - сразу на площадку. Так что: не до плача было. За меня балетные наши поплакали, они ходили. Кстати, в удачный день попали. Сегодня там людей камнями забросали.
     - Вы не боитесь в такой горячей точке выступать?
     - Я свое уже отбоялся. И потом, в этой стране героизм - жить, а не приезжать петь:
     Это - пока не разговор, так, разминка. Я терпеливо жду, когда он втянется в беседу, а главное - пытаюсь почувствовать его, поймать настроение. Леонтьев легко двигается по комнате, спохватывается, что у него нет сигарет, отыскивает их на туалетном столике, устраивается в кресле напротив и смотрит на меня все с той же легкой иронией: дескать, ну, давай сюда свои домашние заготовки.
      - Один из законов Мэрфи гласит, что все самое прекрасное в жизни либо незаконно, либо аморально, либо приводит к ожирению.
     - Ха! Я первый раз слышу:
     - Последнее вам не грозит. Так ваше самое прекрасное в жизни - незаконно или аморально?
     Как не нравится ему этот вопрос, я чувствую по нависшей паузе каждым своим нервом.
     - И законно, - наконец отвечает он, - и вполне морально, - а в голосе, несмотря на холодноватую снисходительность, явно проскальзывает нотка угрозы.
     - Но это закон, - настаиваю я, - он не знает исключений.
     Грозу уже унесло ветром.
     - Значит, я вне закона, - отшучивается Леонтьев. - Время идет, и я понимаю, что все-таки самое лучшее, что у меня есть, - сцена. А это вполне и законно, и морально, и нравственно. Конечно, в меру того, насколько я сам морален.
     - А вы моральны?
     - Да, - мягко говорит он. - Ну, не стану говорить, что я достиг необыкновенных высот нравственности. Но по крайней мере я считаю, что я приличный человек, порядочный. Я соблюдаю свои внутренние заповеди, чту свой моральный кодекс. Думаю, что я в большей степени хороший человек, чем плохой.
     - Среди ваших поклонников больше мужчин или женщин?
     - Женщин, - он произносит это с оттенком некоторой нежности.
     - Женщины, как известно, делятся на прелесть каких глупеньких и ужас каких дур. Ваши - какие?
     - Ну не знаю, не знаю: Я ведь в зале тесты на IQ не провожу. Не дурочки - серые и непролазные, это точно. Раз пришли ко мне, уже не дурочки. Нет, они у меня умницы.
     Несколько часов спустя он будет стоять на сцене самого большого концертного зала, забитого так, что не то что яблоку - окурку негде упасть, заваленный цветами, подарками, конфетами, мягкими игрушками: И сотни женских рук будут рвать края его одежды в разные стороны - каждая к себе.
     - Господи, они так к нему тянутся, - остроумно заметит кто-то, - будто надеются коснуться и исцелиться.
     А еще через час, когда Леонтьев после бесконечных выходов на бис раздаст бессчетное число автографов и наконец выйдет на улицу, его сметет, намертво прижмет к стене и утопит под собой никем не контролируемая толпа поклонниц.
     - Шо они таки хотят от Валэры? - недоуменно спросит у меня с непередаваемым акцентом сотрудник местной службы безопасности. Мы с одинаковым любопытством будем наблюдать, как голова Леонтьева исчезает под нависающими фотоаппаратами и прыгающими вверх-вниз женскими головками. И я скажу ему на чистом иврите:
     - Секса!
     Благо слово это на всех языках мира звучит одинаково.
     И он, согнувшись пополам от хохота, воскликнет:
     - Шо они себе думают, эти шлемазл (на идише "дурочки, недотепы". - Авт.) - он же всех не сможет!
     Они не думают, - снисходительно объясняю я ему основы женской психологии. - Это основной инстинкт.

Все дело в Фаусте

     Наутро теперь уже я с иронией напоминаю Леонтьеву:
     - Как вас вчера ваши "ой какие умницы" спиной по камням-то возили. Я думала, еще чуть-чуть и будет у них вторая Стена Плача!
     - Да, помяли, - признает он и смотрит на синяки, оставшиеся на обеих руках.
     - А что это вы так спокойно говорите?! - возмущаюсь я. - Помнится, когда в Питере фанаты вашу шубу из чернобурки в клочья разнесли, вы не были таким благодушным!
     - Конечно, злился, жалко было, - припоминает он, - но здесь: - и после паузы, - все иначе. Жить тут нелегко. И тревожнее, чем в Москве, и с работой тяжело:
     - Это правда, - сдаюсь я, - многие возвращаются в Россию.
     Он неожиданно смеется:
     - У меня поклонник был - уже в годах, но ярый такой! Он уехал в Израиль. Нашел себе молоденькую девочку, женился, родили они сына, назвали Валерой и стали хлопотать, чтобы фамилия у ребенка была Леонтьев.
     - Чего? - от удивления я забываю правила русского языка, - уж больно подозрительная фамилия, какая-то не еврейская:
     - Да, - усмехается он. - Ну так вот, они вернулись!
     - А фамилию-то получили?
     - Вот этого не знаю.
     Здесь, в Израиле, Леонтьев удивительно расслаблен. Неизменно закрытый для журналистов, тут он общается - нет, не с удовольствием (этого, как утверждают близкие ему люди, вообще никогда не бывает), но, во всяком случае, охотно.
     - Итак, вернемся к объекту обожания. Вот вам перевалило за 56. Наступает новый этап творчества?
     - Как-то давно я встретил Павла Глобу, мы сидели после концерта, болтали, и вдруг он сказал: "В 55 лет вас ждет новая слава!"
     - И что?
     - И ничего. Уже 56. Слава где?
     - Знаете анекдот: "Cтал бедняк молиться: Боже всемогущий, дай мне выиграть миллион..."
     - Да, знаю: "Ты хотя бы лотерейный билет купи..." Нет, я-то как раз покупаю билетики! Вот я Владимиру Бортко позвонил, когда он начал снимать "Мастера и Маргариту"... Но я по возрасту не подошел, Га Ноцри в романе совсем молодой человек. Правда, Бортко предложил снять другой фильм, специально под меня. Так что, может, еще и получится.
     - А кого бы вы хотели сыграть кроме Иешуа?
     - Я в каком-то интервью сказал, что с радостью сыграл бы Дориана Грея. Тут же появляется публикация:"Леонтьев снимается в роли главного гомосексуалиста всех времен и народов!" Но дело ведь не в гомосексуализме или гетеросексуализме. Это - очередная версия "Фауста", человека, продавшего душу дьяволу. Только Дориан продает душу своему портрету.
     На этой ноте все и заканчивается, время просто истекает.
     - Может, после концерта: - забрасываю я удочку.
     - После концерта сразу в ресторан поедем, - говорит он, - я же день рождения еще не отмечал, буду проставляться. Так что сегодня праздничная ночь...
     "Ночь полнолуния - праздничная ночь, и я ужинаю в тесной компании приближенных и слуг", - мгновенно всплывает в моей памяти. Действительно, а почему не Воланд? Вот тебе: и кожа, сожженная загаром, и неизменно распахнутый ворот. И даже боль в колене, на которую он сегодня мимоходом пожаловался - дескать, прихватило, - не надо придумывать. Разве что для Воланда он слишком чувственный. Общается, выступает, расслабляется - так и прет от него эмоциональный торнадо, сметая все на своем пути.
     Вечеринка, посвященная факту собственного рождения, превращается в праздник для приглашенных. Леонтьев намеренно старается свести к минимуму дифирамбы в свой адрес, переключая внимание на близких ему людей, сидящих вокруг. Постоянно говорит им, какие они талантливые, умные, замечательные и как дорожит он каждым из них. Адресаты смущаются и тают.
     Организаторы гастролей - два Марика, два родных брата, два живописных, хватких еврея, приготовили сюрприз. Когда подарок появляется на свет и начинает переливаться драгметаллами, мне кажется, что это - копия Державы, что хранится в Алмазном фонде. Оказывается - драгоценный сосуд со святой землей Израилевой.

Разбитая тарелка

     На следующий день меня просят несколько минут потерпеть - "сейчас Валерий Яковлевич догримируется..." "Знаю, знаю, табу", - машу я рукой и пристраиваюсь ждать. Миг спустя кто-то из близких к Леонтьеву выходит в коридор, неосторожно оставляя дверь приоткрытой. И я неожиданно вижу, как в зеркальном отражении артист сосредоточенно, быстрыми точными ударами кисточки практически до неузнаваемости меняет свое лицо. Я наблюдаю за этим немного фантастическим зрелищем несколько долгих секунд, а затем очень тихо закрываю дверь.
     Еще через пару минут передо мной готовый иронизировать и впадать в романтическую сентиментальность молодой, полный энергии человек.
     - Вы никогда не рассказываете о детстве. Не любите вспоминать?
     - Да просто не помню, - искренне говорит он.
     - Что, совсем? - не верю я.
     - Да, удивительное дело: какие-то обрывки из отрывков. Здесь кусок вытащил, там кусок, ничего не стыкуется, как разбитая тарелка: Наверное, это из-за того, что меня таскали с места на место в детстве. Из-за профессии отца (отец Леонтьева работал ветеринаром-оленеводом. - Авт.) больше шести месяцев мы нигде не задерживались.
     - Ну хоть эпизоды:
     - Помню, игра одна странная была - на севере Коми АССР. Родители брали шест, которым погоняют оленей, полировали его, делали острую пику и давали детям. И надо было так бросить эту пику, чтобы она вошла в сугроб, но не зарылась, а вышла насквозь. У кого дальше, тот и победил. Ну, потом прыжки с крыши. Сидишь на третьем этаже, страшно: Все нахохлились, как вороны, на самом краешке крыши, смотрят друг на друга - ну, кто? Потом один делает попытку, а другой теряет равновесие и летит вниз: Что еще? Тонул вот. Это мне было лет пять, и я благополучно пошел камнем на дно. До сих пор помню: пузыри, пузыри, пузыри:
     - Страха перед водой не осталось?
     - Нет. Я в семнадцать лет в Анапе с острогой на крабов охотился. Есть было нечего, и моя добыча оказывалась существенной добавкой к столу. А еще - на стройке работал. Теперь, когда приезжаю в Анапу на гастроли, вспоминаю: "О! Я здесь кирпичи таскал"!
     - У вас есть сводные сестры:
     - В живых их уже нет, - поправляет меня он.
     - Не было в семье трений?
     - А мы и не жили никогда вместе - большая разница в возрасте: Так что, сама видишь: детство мое - не самая благодатная среда для изъятия трогательных воспоминаний.
     Пока интересующий меня объект по утрам отсыпается, мы вместе с его музыкантами и танцорами загораем на пляже, осматриваем древние развалины, просто болтаем. Я беру за правило ничего не спрашивать про Леонтьева - знаю, стоит проявить неосторожный интерес, они замкнутся и я не узнаю ничего. А так они сами начнут о нем говорить.
     Я быстро замечаю, что дистанция между звездой и окружением велика. Между собой они зовут его "Яковлевич" - даже те, кто работает с ним по двадцать лет. Я узнаю, что он: дорожит людьми, не отказывает в помощи в тяжелую минуту, не то что не орет - голоса не повышает, но его распоряжения выполняются беспрекословно. У него можно занять денег. Еще он не терпит интриг и на дух не переносит, когда из-за чьей-то безалаберности даром теряет время.
     Я постепенно осознаю - за романтичным образом, который создал и четверть века гениально играет Леонтьев, стоит железная воля железного человека.
     Однажды в откровенном разговоре я все-таки спрашиваю:
     - Какой он? Что в нем главное?
     - Одинокий, - говорят мне. - Закрытый, замкнутый даже. Сидит целый день в номере, книжку читает. Иногда так его жалко! - И добавляют с горькой ноткой: - Раньше все было иначе. Раньше он был целиком наш! Проснется ночью после концерта, а мы где-нибудь сидим. Он нас разыскивает: "Ребята, я с вами"!
     - А сейчас?
     - Сейчас? Редко-редко когда в поезде сбежит от своей охраны - "Дайте хоть водки выпью!"
     - Что его так изменило?
     - Время. Расслоение это, которое в обществе произошло. Ну а потом, устает он, конечно, нагрузка-то непосильная! И не отдыхает совсем. Раз в год на три дня смотается в Майами, и все: - Продолжение следует после паузы: Хорошо, что у него все-таки есть Люся! (Людмила Исакович, жена Леонтьева, постоянно проживает в США. - Авт.) Это, наверное, очень важно для него - знать, что хоть кто-то, хоть где-то тебя ждет.
     - Как они жили?
     - В первые годы неплохо. Если бы только она тогда не уехала!

 Домовой из детства

     В последний день я на интервью не рассчитываю - думаю, сейчас скажет: "Ну, хватит уже, попила кровушки!" Но он просит только: "Давай сегодня так, влегкую, о том о сем". О том о сем мы и болтаем. Он рассказывает, что одно время увлекался фотографией, потом забросил.
     - И где снимки? - спрашиваю я, уже мысленно представляя их опубликованными.
     - Да где-то в сундуках! - машет он рукой.
     - Все у вас в сундуках, - злюсь я, - интервью вы давать не любите, фотографироваться ненавидите, сайт ваш закрыт:
     - Да не надо мне всего этого, - равнодушно говорит он.
     - А что вам нужно?
     - Ну, скажем, в небо смотреть. Знаешь, люди обычно перестают это делать лет в семь, а зря.
     - Инопланетную тарелку ждете?
     - Никогда не встречал, - в его голосе звучит сожаление. - Но если бы увидел, тут же побежал бы, хотя уфологи предупреждают: ни в коем случае. Но ведь так интересно все, что находится за гранью нашего знания!
     Зато я в детстве домового видел - такое яркое воспоминание! Мне тогда года четыре было. Помню, Новый год, родители нарядили елку. Шары повесили, конфеты, - увлеченно рассказывает он. - Проснулся я среди ночи, захотелось мне к елке: она такая таинственная. Встал, подошел тихонечко и тянусь к конфете - сорвать. А под елкой кто-то маленький, злобный, весь в шерсти, как ударит меня по руке! - после паузы он начинает смеяться. - Ну я, конечно, разорался не своим голосом, родители проснулись, примчались: я весь в слезах! Облазили весь дом, ничего не нашли! Меня успокоили, забрали спать к себе:
     - Еще что-нибудь мистическое с вами в жизни случалось?
     - Будильник у меня одно время постоянно с комода падал. Сижу где-нибудь на кухне, никого в доме нет, и вдруг - бац! Потом перестал. А еще я никогда никому не могу дозвониться с первого раза, даже со второго не могу - все время не туда попадаю!
     Мы продолжаем болтать о мистике, договариваемся, что нечто неведомое все же существует.
     - Пора финалить, - говорит он.- Время: А после концерта опять в кабак поедем.
     К последнему выходу на аплодисменты Леонтьев мокрый как мышь.
     - Какая ему сейчас вечеринка, - сомневаюсь я, - он же, как тот попугай из анекдота, рухнет сейчас с жердочки-то!
     - Не рухнет! - оптимистично заверяют меня, - он и не такое выдерживал...

Брат по крови

     И в самом деле - всего четверть часа спустя Леонтьев вновь во главе праздничного стола: говорит остроумные тосты, рассказывает, нет, скорее мастерски разыгрывает истории из своего прошлого, причем так, что собравшиеся валяются от хохота. А потом он выпивает бокал красного вина и самозабвенно танцует вместе со своим балетом под "АВBА", "BoneyM".
     - Вот сейчас напрыгается, а завтра нога разболится, - очень тихо говорит кто-то из окружения. - Может, напомнить?
     - Ты когда его последний раз видел таким расслабленным? - возражают ему. - Оставь, видишь, человеку хорошо:
     - А что, такие вечеринки редкость? - позволяю себе вмешаться в разговор.
     - Ну, может, раза два в год, обычно здесь, в Израиле, и только очень тесным кругом, тут никогда... - фраза обрывается.
     - ...не бывает журналистов, - с улыбкой заканчиваю я.
     Они смотрят на меня так, будто я не просто вошла в тапочках в мечеть, но и тщательно вытерла подошвы прямо у минарета.
     - Здесь никогда не бывает даже малознакомых людей, - говорят мне, в голосе явственно звучит не обиженная - оскорбленная ревность.
     - Ну что же, - легко пожимаю плечами, - у журналистов свои боги, циничные и жестокие, но я позволю себе невинное удовольствие не стать продажным апостолом этой Тайной вечери.
     Вечеринка затягивается до глубокой ночи, но у каждой песни бывает конец, а на стыке города с рассветом заканчивается вместе с гастролями и этот весенний бал полнолуния.
     ...Мы стоим на улице под черным, низким небом чужой страны, с которого слиняли все звезды.
     - Видела сегодня, как с одной стороны неба солнце садилось, а с другой - вставала луна? Такая красота! У меня аж клыки зачесались!
     - Так вы вампир? - ахаю я. - Как приятно встретить брата по крови!
     Мы оба смеемся.
     - Так вы все-таки готовы продать душу дьяволу?
     - Ждешь, что я сейчас скажу: "Ах! Нет! Как можно!" - и он вновь смотрит на меня с бесконечной, совершенно нескрываемой иронией. - А вот не скажу! Что готов продать - тоже не скажу. Еще не готов. Но я бы попробовал, я бы поторговался, я бы с ним это обсудил. Если бы можно было договориться, чтобы не на вечность, а на время.
     - А за что? За что готовы?
     - "За что", - с легкой усмешкой передразнивает он. - Понятно, за что. Чтобы вечно быть здоровым, молодым, вечно быть востребованным. За что же еще? Но попробовать, попробовать, не сразу. - Он опять замолкает. - Если бы он пошел на это:
     - Вы хоть счастливы? - тихо спрашиваю я.
     Его лицо мгновенно преображается: становится строгим, как будто с него разом смахнули все эмоции.
     - Нет.
     Четыре часа назад он сделал большой гешефт торговцам цветами - окрестные магазинчики были выпотрошены до последней ромашки, а вперемежку с бутонами к его ногам сыпались разбитые женские сердца.
     - Вы не счастливы? - я не могу поверить своим ушам.
     - Нет.
     - Почему?
     В его глазах и одновременно в голосе вновь вспыхивает легкая насмешка.
     - Я скажу тебе: Завтра.
     - Но завтра не наступит, - протестую я, - ведь все кончилось.
     - Куда ты торопишься? - лениво тянет он. - Целая жизнь впереди, еще можно столько раз встретиться:
     - Я сейчас хочу!
     - Нет, завтра... В конце концов мы вместе летим в Москву.
     
      P.S. ...В самолете он, уютно свернувшись, всю дорогу бессовестно и как-то особенно безмятежно дрыхнет, а я пытаюсь сложить в единое целое обрывки впечатлений. Какой он? Получается - доступный, простой, откровенный, мягкий, и все это - иллюзия. Каждый день он совершенно иной, как с чистого листа. Самодостаточный и совершенно одинокий.
     А еще я решаю: стоит ли разбудить человека, который отработал вживую четыре аншлаговых концерта так, что его обмахивали полотенцем, словно боксера на ринге, зажег праздничную ночь подобно Воланду "для тесного круга приближенных и слуг", прошел мучительный шмон в израильском аэропорту, и спросить: "Чего тебе не хватает для счастья?"
Атмосфера
от 01.11.2005

Татьяна Федоткина

    © ЗАО "РЕДАКЦИЯ ГАЗЕТЫ "МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ", 2005

Китаянки, негритянки, азиатки - проститутки высшего пилотажа.