Бульвар
  №25 июнь 2001 года
  Дмитрий Гордон
  Прислала: Stefani

Валерий Леонтьев

20 лет назад Валерий Леонтьев ворвался на эстраду, словно тайфун, ураган. Это он смел со сцены благонамеренных солистов-вокалистов, облаченных в партикулярные платья и монументально застывших у микрофона. Он во всеуслышание потребовал "Зеленый свет", когда вокруг горел исключительно красный, запрещающий, а слово "перестройка" еще не приобрело своего нынешнего, судьбоносного значения. Этот возмутитель эстрадного спокойствия был так не похож на всех "совьетико артисто, облико морале"... Ну кто мог тогда представить, что с годами он станет народным артистом России, мэтром, обзаведется выводком длиннокудрых и филЯгранно работающих подражателей?.. В отличие от своих эпигонов Валерий только на сцене выглядит 100-процентной эстрадной звездой: заводной, эпатажной, в меру легкомысленной. В обычной жизни это затворник-философ, которому работа мысли куда интереснее, нежели то, как ее плоды оценят окружающие. А профессия сказывается лишь в том, что морщины - неизбежные спутники мудрости - прорезают не его лицо, мало изменившееся со времен юности. Они ложатся на сердце артиста.


"Я испытываю кайф, негодование и те чувства, о которых вслух лучше не говорить".

- Валерий, я все еще под впечатлением от вашей новой программы, которую с большим удовольствием посмотрел и послушал. Многие артисты, создав один-два-три, максимум 10 шлягеров, ездят на них, что называется, до конца жизни. Вы же постоянно что-то выдумываете, каждые несколько лет меняете программы, декорации, песни, иногда и состав балета. Вы не сидите на месте, все время в пути. Вам что, больше всех нужно?

- Действительно, многие коллеги работают авралами. Сделают хит, способный тащить их несколько лет, затем напрягутся и выдадут очередной, который кормил бы их еще два-три, а лучше четыре-пять лет. Очевидно, в чем-то это оправданно, но у меня, должен сказать, несколько другой подход к своей профессии. Я не задаюсь целью сделать хит. Моя задача - создать шоу, которое бы кормило меня год, максимум два. То есть я другими масштабами работаю: готовлю и раскручиваю целую программу, а не отдельную песню.
Этим, наверное, и объясняется практически полное отсутствие моих клипов в эфире. Я их почти не снимаю, - оглядываясь назад, могу на пальцах одной руки пересчитать. В 95-м году, то есть шесть лет назад, сделал клип "По дороге в Голливуд", и то лишь потому, что в Лос-Анджелесе, где я писал альбом, под рукой была съемочная группа. Композитор Юрий Чернавский оценил ситуацию: "Раз уж ты здесь пишешься, - говорит, - давай заодно тебя сниму".
Спустя пять лет, в 2000 году, мы отсняли с Юрой Грымовым "Августина". И буквально накануне этого интервью, уже специально под программу "Безымянная планета", сняли песню Игоря Крутого "Рыжий кот". Вот, собственно, и вся моя клиповая история. Все свои силы, всю энергию я трачу на то, чтобы сделать новое шоу и возить его по стране. А больше ли всех мне надо? Наверное, больше всех. Стремлюсь к тому, чтобы зритель запоминал не отдельную песенку, а целый спектакль.

- Вчера вы пели в большинстве новые песни, но иногда были вкрапления из старых добрых шлягеров. Когда зазвучал "Зеленый свет", я вспомнил 84-й год: дворец "Украина", белый рояль, Раймонд Паулс и вы, молодой, красивый, задорный... Хочу вернуться к нашему спору двухлетней давности, когда вы готовили юбилейную программу. "Вот здорово было бы назвать ее "Наедине со всеми" и включить туда самые яркие шлягеры прошлых лет", - посоветовал я. Вы удивились: "Зачем? Лучше подготовить новые". И оказались правы, выдав совершенно шикарную программу и подтвердив: проверенный временем репертуар - хорошо, но и новые песни, как минимум, не хуже...

- Объявляя новую программу, я не могу работать в ней на старом материале. Поэтому и возникло такое соотношение - прямо скажем, не в мою пользу с точки зрения зрительского восприятия - 18 песен, которые публика никогда не слышала, и шесть, которые она любит и знает. Я бы и их не пел, будь на то моя воля. Только из уважения к публике включил в программу "Там, в сентябре", "Зеленый свет", "Ты меня не забывай", "Каждый хочет любить"...
Иногда нужно усладить слух зала. Все-таки, когда песни звучат абсолютно новые, ему приходится сразу переваривать и зрительный ряд, и текст, и пытаться уследить за мной, за всем, что происходит на сцене. А это, согласитесь, не так уж легко.
Тут я поступаю, конечно же, супротив правил шоу-бизнеса. Нынче на эстраде принято зарабатывать славу с помощью средств массовой информации: на телевидении, радио...

- На скандалах...

- Вот-вот. Раздувай шумиху, крути клипы, тиражируй кассеты, диски... А на кон-церты выходи и пользуйся этой славой, собирай пену успеха. У меня же ситуация противоположная. Репутацию я зарабатываю на концертах, "живьем", а средства массовой информации купоны стригут. Газеты сочиняют обо мне небылицы, телевидение приглашает на всевозможные концерты, - как правило, новогодние или приуроченные к профессиональным праздникам (скажем, уже традиционно - в День милиции). Да, я выхожу на сцену, но телезрители-то, в конечном счете, видят меня глазами режиссера. Он сидит на пульте и командует: "Пятая камера, четвертая, крупняк пошел, отъезд, наезд, общий...". И именно от того, как меня восприняла телевизионная команда, зависит результат. Хорошо ли это? Вопрос...
Всякий раз, затевая новую программу, я даю себе слово, что сначала выпущу альбом, раскручу его, а уж потом выйду на сцену. Представляете, только пошло вступление, а зал уже аплодирует. Как приятно: твою песню узнают! И все равно я этого не делаю. Почему? Да потому, что мне интересно выйти с новым материалом, который зрители не знают, и победить. То есть убедить их, внушить им, что это интересно, здорово.

- Испытываете кайф, когда видите, что зритель покорен?

- По ходу концерта я испытываю не только кайф, но и негодование - всю гамму чувств. О некоторых из них вслух лучше не говорить...

"На моих концертах вампиры сидят в первых рядах".

- Вы чувствуете дыхание зала вплоть до малейшего дуновения ветерка?

- До малейшего вряд ли, но общую атмосферу, конечно же, научился ловить. В разных городах она бывает разная и зависит от массы обстоятельств. Допустим, мы едем по России. Казалось бы, все смотрят один и тот же телевизор, одни и те же каналы, одни и те же программы... Но восприятие, тем не менее, в каждом городе свое.
О другой стране, которой стала теперь Украина, я даже не говорю, потому что у нас средства массовой информации разные. После того как между нами построили границу с таможней, пограничниками и всеми атрибутами государственности, мы в России вообще не знаем, что делается в украинской популярной музыке. Российская публика в курсе, что есть София Ротару, которая периодически появляется в Москве. Я как профессионал помню, что были Васыль Зинкевич, Иван Попович, знаю Таисию Повалий. С Мыколой Мозговым, помнится, мы вместе когда-то работали - стадионы "чесали". Но о том, что делается на украинской эстраде сегодня, мы и понятия не имеем.

- Приходится ли вам порой вступать с публикой в сражение? Знакомы ли ситуации, когда вопрос стоит ребром: кто кого - или вы ее, или она вас?..

- А как же! Бывают площадки, где условия восприятия для публики не самые выгодные.

- Звук, свет?

- Я говорю не о технике: звук, свет - это вещи сугубо профессиональные. Говорю о том, что в некоторых городах, например, восемь месяцев не платят зарплату. Значит, чтобы прийти ко мне на концерт, люди вынуждены были копить деньги, в чем-то себе долго отказывать. И вот они сидят, придавленные тяжелыми жизненными обстоятельствами, погруженные в свои заботы, в свои мысли, и не так-то просто заставить их с первой же песни забыть обо всем и - ура!

- Если раньше на ваши концерты ходила разная публика, то теперь, как правило, только обеспеченные...

- При социализме любому это было доступно. Работая в городе 20-30 концертов, я, случалось, на протяжении всего этого времени видел в первых рядах одни и те же лица. Это означало, что поклонники, фаны выкупали для себя место на все концерты - они могли себе это позволить. Сегодня пойти на концерт для рядового, небогатого человека - удовольствие не из дешевых, а для бедного вообще немыслимое. Не хочу оправдываться, но цены на билеты диктуют не артисты, а шоу-бизнес.

- В продолжение сказанного. Вчера на концерте недалеко от меня сидела женщина лет 40-ка, которая буквально выпрыгивала из своего кресла, поддерживая каждую вашу песню, каждое удачное движение. В перерыве она мне сказала, что долго копила деньги, чтобы купить билет именно во второй ряд - так ей хотелось увидеть вас вблизи. "Вы знаете, - говорит, - когда он поет, я испытываю оргазм. В личной жизни такого у меня никогда не бывает"...

- По-моему, я ее даже видел. Блондинка во втором ряду? Она рукоплескала, подняв руки вверх?

- Точно.

- Да, есть такие замечательные люди! Это самые дорогие поклонники. Вообще для меня ценен эмоционально отзывчивый зритель. Тот, кого легко рассмешить, уязвить, повергнуть в состояние задумчивости, у кого легко вызвать грусть, слезы. В зависимости от того, какие я им посылаю эмоции, эти люди отвечают. И чем быстрее они откликаются, тем теснее контакт с огромным залом, тем легче тебе работать и на протяжении двух с лишним часов рулить атмосферой, настроением - всей обстановкой.
Есть еще, правда, зрители, глядя на которых, я часто думаю, что им мое шоу не нравится. В этих людях присутствует более миросозерцательное настроение. Я могу кипеть, брызгать слюной, с меня может градом катиться пот, а под обувью дымиться сцена - они остаются невозмутимы. Нет, это не означает, что им не нравится происходящее. Они внимают, впитывают, но... не проявляя никаких ответных реакций.
Есть и другие люди - их я даже знаю в лицо, потому что из года в год наблюдаю о зрительном зале. Они меня не трогают: не присылают писем, не звонят, не пытаются проникнуть в гримерную, то есть никак не проявляют себя в жизни. Я вижу их лишь на концертах, причем чаще всего в первом ряду. Это в хорошем смысле вампиры. Очевидно, они чувствуют некую исходящую от меня энергию, некую пси-волну, которая им необходима, - сидят и вбирают, питаются ею, это их поддерживает. Ответа на то, что ты делаешь, от них не дождешься, они не аплодируют - они впитывают. Я с этим смирился - пусть кушают.

"Газета сообщила, что у меня сгорел дом, и я попросил денег у Мадонны".

- Валера, мы знакомы уже лет 15, и сколько я вас помню, всегда вы жаловались на журналистов. Мол, постоянно они лезут с расспросами о личной жизни: с кем вы живете, с кем расписаны, спите ли со своей собакой? А вот о творчестве никто никогда не спросит...

- Я вот как раз хотел бы поговорить о способах существования сегодняшней прессы всевозможных оттенков и интенсивности желтизны. Встречаются даже серьезные издания, готовые, чтобы привлечь к себе читателей, публиковать любой бред. В чем-то журналистов понять можно. Редактор говорит: "Завтра к пяти часам статья должна лежать на столе", - а где взять материал? О чем написать? Берут фамилию, которая на слуху, на плаву, - скажем, Леонтьев, Пугачева, Киркоров, - садятся и сочиняют. В лучшем случае идет компиляция: просмотрят прессу, надергают отовсюду, слепят и отдадут редактору. А в худшем - лень заниматься и этим: нет возможности или времени. Поэтому садятся и сочиняют какую-то леденящую душу историю.

- Вы часто читали о себе ерунду?

- Как правило, только ее и читаю.

- И что больше всего запомнилось?

- Ну, из того, что в последнее время. . По-моему, в прошлом году опубликовали какой-то бред: якобы у меня в Америке сгорел дом и я попросил денег у Мадонны, но она не дала ни цента, а соседи - Сталлоне и кто-то еще - скинулись и помогли. Явно человек сидел и сочинял на потребу невзыскательной публике, которая проглотит любую сплетню. А ведь сила печатного слова все еще велика. Хотя и не так уже, как в прежние годы, когда напечатанное на страницах газеты было незыблемо и сомнению не подлежало. Сегодня веры стало поменьше, потому что умные люди понимают: журналисты пишут и чушь, и заказные статьи, и страницы газетные заполняются чем угодно, лишь бы быть проданными. Тем не менее, большинство свято верит напечатанному слову. Если нелепицу сказал сосед, человек отмахнется: "Да пошел ты, что ты тут плетешь!". Но если это напечатано на газетном листе, примет все за чистую монету.

- Сегодня мне больше всего хотелось бы поговорить с вами именно о творчестве. Вряд ли читатели "Бульвара" представляют, насколько дорожите вы мнением своих коллег. Я, например, помню, как на один из ваших киевских концертов пришла Таисия Повалий. Вы ждали, что певица заглянет в гримерку, поделится впечатлениями... Тая постеснялась беспокоить мэтра и не пришла, а вы сидели расстроенный: "Ну, как же так! Может, ей не понравилось?". Это меня поразило. Интересно, к оценкам кого из коллег вы охотнее всего прислушиваетесь?

- Прежде всего мне дорого мнение людей, с которыми я работаю бок о бок на протяжении долгих лет, то есть моего коллектива, моих музыкантов. Понимаю, что они пристрастны, что там, где было очень плохо, как-то смягчат критику. А может, и нет. Например, клавишница моя Оля иногда говорит: "Слушай, чего это ты сегодня полконцерта мимо пел?"... А что касается коллег... Ну, не знаю. На премьеру "Безымянной планеты" в Москве Алла пришла, Иосиф Давыдович.

- И что, шел профессиональный разбор полетов или общие фразы звучали?

- Профессиональный разбор полетов и незачем делать, и некогда. Мы настолько хорошо знаем, чего можно ожидать друг от друга, что говорим, прежде всего, о каких-то особенно удачных или особенно провальных моментах. Например, если речь зайдет о концерте Пугачевой, я заранее знаю: уровень этой артистки таков, что не позволит зрелищу быть плохим. Но есть какие-то пиковые вещи - вот о них я ей и скажу. Так же как она мне. Посмотрев "Безымянную планету", Алла сказала: "От твоей финальной песни я чуть было не прослезилась. Если бы знала, что ты будешь ее петь, да еще в костюме Пьеро, обязательно вышла бы в костюме Арлекино"...
Также я ценю мнение авторов, чьи песни пою, потому что всегда интересно: совпало ли их представление о песне и ее звучании с тем, что я сделал. Тем более что пишусь я обычно без авторов.

- Чтобы не навязывали свою трактовку?

- Нет, просто все мы - люди занятые. У них дела... Я же очень часто откуда-то приезжаю, и у меня есть только один вечер, чтобы заскочить в студию между гастролями. Вот и не получается состыковаться.

- Один из ваших авторов, композитор Игорь Крутой, в беседе со мной когда-то сказал: "Мне, по большому счету, даже не интересно, что он поет, потому что, когда Леонтьев выходит на сцену, это уже сам по себе хит"...

- Тем не менее Игорь, как правило, в студии присутствует. Не то чтобы диктует (диктаторских замашек у него нет), но настаивает на каких-то интонациях, каком-то настроении.

- Вы соглашаетесь?

- А почему нет? Я, например, всегда соглашался с диктатом Давида Тухманова. Это был именно диктат. Но он - первый автор, который сделал мне мой собственный, самостоятельный репертуар.

- И даже пробил его в высоких инстанциях, что было не менее трудно...

- Вот-вот. Он требовал, чтобы интонация была такой-то, настроение - таким-то, и я соблюдал это свято.

"В кромешной темноте помреж вывел мена, загипсованного, на сцену и быстро слинял".

- А вы вообще благодарный человек? Вы испытываете чувство признательности к тому же Тухманову? Трудно ведь себе представить, как все сложилось бы, если бы не он...

- Знаешь, спустя 20 с гаком лет после нашего знакомства, в прошлом году, он вдруг объявился в Москве из Германии и решил сделать свой авторский вечер. Как на грех, в это время у меня опять полетело мое многострадальное колено. Мне сделали операцию, я был в гипсе... Утром звоню Тухманову: "Давид Федорович, я в гипсе". Он расстроился: "Как! Что же делать?". Потом помолчал и сказал печально: "Да, исправить уже ничего невозможно... Как жаль!..". - "Нет, - говорю, - я приду, и что-нибудь мы придумаем, чтобы эта моя увечность была менее заметна".

- Как же вы вышли из положения?

- Я тогда передвигался исключительно с палкой, и то с трудом. Едва пошло вступ-ление к "Там, в сентябре", полностью вырубили свет. В кромешной темноте помреж вывел меня на сцену, а потом быстро слинял. Когда включили свет, я уже стоял у микрофона, а когда во время проигрыша начал как-то обыгрывать свою подпорку, публика решила, что так и надо: артист просто с тросточкой работает. На второй песне мне вынесли стул. Когда я сел, народ понял: что-то не так. А потом я произнес прочувствованную речь: мол, к этому ком-позитору я не прийти не мог. Из могилы бы вылез и с кладбища бы приполз, чтобы участвовать в его авторском вечере.
... Тухманову я бесконечно благодарен. И Паулсу, и вообще всем авторам, даже тем, чьи имена, может быть, широкой публике ничего не говорят. Они - основа моей сценической жизни, частичка моего существования.
Забавный эпизод был, помню, с Шаинским. В середине 80-х он меня очень просил записать его новую песню "Наедине со всеми". "Когда ты будешь в Москве?" - спрашивает. "Владимир Яковлевич, - отвечаю, - я появлюсь послезавтра, но проездом: нужно из аэропорта в аэропорт переехать. От силы два-три часа будет, чтобы заехать в студию, но я же не знаю песню, у меня даже нот ее нет". Он говорит: "Мы быстренько выучим прямо в студии". Я приехал. Ничего, конечно, так быстро выучить не смог - пел, ошибался. Он говорит: "В конце концов, пой, как чувствуешь. Какие ноты у тебя ложатся на эту гармонию, такие и пой. Не Моцарт - не обижусь".
Паулс тоже никогда в студии не диктовал. Послушает, бывало, начало и говорит: "Всьо нормално, я поиду".

- За долгие годы общения с вами я пришел к выводу, что вы напрочь лишены каких-то ностальгических чувств. Интересно, а что вы чувствуете, когда смотрите, допустим, видеозапись себя, любимого, образца 82-83 годов?

- Нет, это неправда, что мне несвойственны ностальгические настроения. Я не был бы тогда живым человеком. Конечно же, я скучаю... Нет, это неправильное слово... Мне дороги, скажем так, те времена, когда все у меня было впервые: первый поход в студию звукозаписи, первое интервью, первый автограф, первый выезд за границу... Что ни происходило со мной, все было для меня открытием.
Сегодня, и это естественно, практически не осталось концертных площадок, на которых я бы не выступал. В странах СНГ и в дальнем зарубежье сложился даже постоянный маршрут. Из года в год я езжу в Германию. Израиль, Америку, Канаду, Австралию - туда, где живут эмигранты. Площадки практически одни и те же. Давно нет таких событий, которые ошарашивали бы меня своей новизной, заставляли бы срочно выкручиваться из неприятного положения, выбирать линию поведения. Поэтому мне дороги времена, когда все было внове.
А когда я смотрю свои старые съемки, часто бывает очень смешно. Как правило, я с юмором, даже иронично, воспринимаю вещи, сделанные мной в тот период, хотя они подкупают меня своей открытостью, полной эмоциональной беззащитностью. Тогда единственным моим оружием была искренность. Я распахивался и выдавал все, что в данный момент чувствовал.

- А вам не хочется туда снова? Нет? Ну, хоть даже на немножко?

- На немножко хочется. Имей я такую фантастическую возможность, подправил бы кое-что. Я сказал бы ему, тому, из 80-го года: "Сделай так, и это приблизит тебя к цели на 10 или 15 лет"... А может, я бы ему сказал: "Уйди, уйди из этой профессии и попробуй себя в чем-то другом". Есть тра-диционный тест, когда спрашивают: "Если бы вы оказались в молодости, повторили бы весь свой путь?". Не поручусь, что отве-тил бы "да!". На свете столько интересных точек приложения сил, энергии человече-ской, что вовсе не обязательно петь. Для меня пение было самым легким из того, что мне удавалось, что лежало на поверхности. Только из-за своей лени я стал петь.

"Журнал "Тайм" сравнивал мой вокал с вокалом Джаггера, а хореографию - с хореографией Барышникова".

- Вы начинали в Воркуте, с клубов, где жизнь теплилась вокруг печки. Можно представить, как тяжело было пробиваться от этих страшных условий к вершине, на музыкальный олимп. Не секрет, что в начале 80-х вас даже близко не подпускали к каким-то солидным партийным концертам. И вот, мне рассказывали, первый раз вы попадаете туда официально. Преисполненный ответственности, сидите в Москве, до одури репетируете. А в день выступления приходите в свою гримерку и видите на двери записочку: "Артист Леонтьев в концерте не участвует". По рассказам очевидцев, из глаз у вас брызнули слезы, началась депрессия, вы да-же запили... Это было?

- Очевидцы преувеличивают. От того, что я не попал в число артистов, выступающих перед участниками партконференции или очередного пленума, слезы не брызгали. А вот когда в 82-м году меня не пустили на авторский вечер Давида Тухманова, было очень обидно и больно.

- К тому времени была уже "Ненаглядная сторона"?

- Был целый репертуар! Но в киноконцертный зал "Россия" дальше вахты меня не пустили.

- И чем это мотивировали?

- А в те годы мотивация была одна - большим пальцем показывали в потолок: "Мы тебя любим, мы за тебя, мы с тобой. Но ты же понимаешь"... Этот большой палец мог означать все, что угодно: от Госпо-да Бога до секретаря горкома партии.

- Спустя годы вам не кажется, что не секретари горкомов мешали вам, а братья и сестры-артисты. Они видели, что появился неординарный коллега, который может составить им серьезную конкуренцию...

- Нет, Дима, нет, это не так. Во всяком случае, я думаю, что это не так. Была политика, навязываемая партией и подотчетными ей органами. Была эстетика, продиктованная социалистическим обустройством жизни. Но люди тянулись к новому, они жадно ему внимали, поэтому обо мне все равно знали. В 80-м году, после фестиваля "Золотой Орфей", для меня закрыли телевидение, я не появлялся в эфире до 84-го, а залы все равно были полные.

- Чем же вы насолили главному те-левизионному начальнику Лапину?

- Может, он и испытывал ко мне по-человечески какие-то симпатии, ему могло даже нравиться, как я пел. Но он тоже перед кем-то тянулся во фрунт. Был секретарь ЦК по идеологии, был соответствующий отдел... Эта иерархическая лестница спускалась ниже и ниже, и каждый брал под козырек перед тем, кто на ступеньку выше.

- Если не ошибаюсь, партийное руководство осерчало из-за того, что известный американский журнал напечатал какие-то ваши снимки...

- Это было в 82-м году, после фестиваля популярной музыки в Ереване, куда съехались все подпольные и полуподпольные, полузапрещенные музыканты - все, кто играл рок, джаз. Я тоже там был... Естественно, фестиваль вызвал интерес зарубежной прессы. Ну а лотом в журнале "Тайм" вышел целый разворот, где мой вокал сравнивали с вокалом Джаггера, а хореографию - с хореографией Барышникова.

-Страшное дело!

- Я думаю, это было преувеличением, но Мик Джаггер был для нас как самый яркий представитель ненавистного в Союзе рока пугалом, а Барышников, сам понимаешь, беглый танцор. Естественно, "Тайм" читали наверху, и поэтому я попал в опалу. Но в 84-м году ситуация изменилась. Во многом благодаря Паулсу.

- Он имел влияние?

- Во-первых, влияние, авторитет и знакомства в партийных кругах. Во-вторых, у него была не эпатирующая, не шокирующая, а красивая салонная музыка, в основе которой лежит самое ценное, что есть в песне, - мелодия. А в-третьих, в своем авторском вечере "Святая к музыке любовь", который Паулс привез на сцену концертного зала "Россия", второе отделение он отдал мне. Без меня вечер состояться не мог. Естественно, на репетиции присутствовали сановные дяди и тети, смотрели на все это. Они поняли, что это просто романтическая музыка и перед ними певец, который хорошо ее исполняет. С музыкой Паулса - а она требовала элегантности - я, и выглядел соответственно: красивая серая тройка, бабочка... Это пошло в эфир, и потом в пробитую брешь хлынуло остальное.

- Многие композиторы и поэты, знаменитые еще в 70-е годы (например Юрий Антонов, Илья Резник), жаловались мне: "Раньше благодаря ВААПу авторы получали огромные деньги, а артисты тогда были нищие. Сейчас ситуация перевернулась с ног на голову: артисты богатые, но с нами, авторами песен, делиться не хотят, мы бедствуем"...

- Очевидно, так и произошло, потому что раньше суммы авторских отчислений и госу-дарственные ставки, которые получали артисты, были несоизмеримы. А ведь артист должен был со своей ставки еще и копить деньги для того, чтобы обновлять себе гардероб. Причем долго копить - у меня, например, все уходило на концертные костюмы.
Как сейчас обстоят дела у авторов, мне трудно судить. Если в прежние годы я знал примерно, сколько зарабатывали популярные композиторы и что получали мы, артисты, то теперь даже не в курсе, о каких суммах речь. Но то, что артисты стали получать свои деньги в зависимости от сборов, от того, какую армию поклонников на свой концерт привели, - это справедливо.

- В первые годы популярности вы чувствовали себя если не нищим, то полунищим?

- Нет нищим себя не чувствовал. Мало того, к 40 годам, в 89-м, даже купил себе "Волгу". Ее пригнали в Москву с Украины и все так устроили, чтобы в этот день я подошел к окну, выглянул и увидел: вот стой моя машина.
...По этому сценарию практически все и произошло. "Волга" въехала во двор, но там рыли какие-то траншеи для прокладки труб и не очень трезвый водитель разворачивал трактор с ковшом. Он неуклюже размахнулся и снес легковушке багажник. Поэтому окно я так и не выглянул - сигнал не прозвучал. Потом мне сказали: "Знаешь, а ведь она уже во дворе стояла"... Несчастливая оказалась машина... С ней и потом было столько приключений: даже ручка переключателя скоростей как-то раз отвалилась - просто осталась у меня в руках, когда я двигался в потоке. Я сначала тупо на нее посмотрел, а потом засунул назад и попытался как-то приладить на место...

"Алла звонит: "Слышь, я котлетки испекла и к тебе приеду". С горяченькими, в кастрюлечке, чем-то для тепла обмотанной".

- Народная молва очень любит сводить и разводить людей популярных, известных. В 70-е годы поклонники почему-то женили вас и Аллу Борисовну. Особенно после новогоднего "Циркового аттракциона", где вы появились вместе. А как на самом деле развивались ваши отношения?

- Мы познакомились в 80-м году в Театре эстрады - это как раз был последний из моих московских концертов, после чего столичные площадки для меня закрыли. Алла приехала на этот концерт и вышла с цветами на сцену, публично, так сказать, объяснилась в своей симпатии ко мне как к певцу. После этого мы поехали к ней домой выпивать и кушать - вот! И все последующие годы мы поддерживали ровные отношения, основанные на моем глубочайшем к ней уважении, на ее симпатии ко мне...
Видимся мы не часто, потому что каждый слишком занят собой, собственными делами. Профессия наша, увы, такова: в ее основе эгоцентризм, себялюбие. Но когда судьба нас сводит на съемках очередного "Огонька", "Песни года" или в день рождения у кого-то из нас, видит Бог, мы обязательно должны встретиться. Бывает, и просто так встречаемся. Вдруг раздается звонок: "Приезжай!". Или звонит как-то Алла: "Слышь, я тут котлетки испекла и к тебе приеду".

- С котлетками?

- С горяченькими, в кастрюлечке, замотанной во что-то для тепла...

- Вкусные хоть котлетки-то?

- Да-а-а-а! Хозяйка она великолепная!

- Вы в этом удостоверились, когда она жила у вас на даче?

- У меня на даче Алла провела всего несколько дней. Устала от жизни и просто захотела сменить обстановку.

- Готовила?

- Конечно. Это было как раз перед ее свадьбой.

- То есть теоретически вы могли оказаться на месте Филиппа?

- (Смеется). Думаю, что нет.

- А вам не кажется, что Филипп пытается где-то составить вам конкуренцию?

- Даже если и так, это нормально. Нормально! Понимаешь, карьерой актера движут два стремления. Во-первых, желание быть лучше. Но коль скоро абстрактно лучше быть нельзя, он ставит перед собой конкретную цель: лучше, чем имярек. А во-вторых, - эта причина, может, и на первом месте, в зависимости от качеств индивидуума - невозможность существовать иначе. Когда человек понимает: единственный его шанс проявить себя как личность - быть таким на сцене.
Вот эти две составляющие (или какая-то одна из них) в разных пропорциях, в разном замесе движут развитием личности, карьерой актера и воздвижением его пьедестала. Поэтому не вижу ничего удивительного в том, что Филипп хочет быть первым. Ради Бога, пусть будет первым! Мы существуем независимо друг от друга. Он делает свое дело, я - свое. В чем-то пересекаемся, но мне все-таки кажется, что мы очень разные.

- Настоящее искусство, на мой взгляд, должно вызывать какие-то эмоции, смех или слезы. Вы можете вспомнить какой-нибудь фильм или концерт, который заставил бы вас заплакать?

- Совсем недавно я посмотрел такой фильм - называется "Карта человеческого сердца". Случайно выбрал его из кассет, которые лежат у меня дома и дожидаются своего часа, то есть когда я лягу на диван и начну их смотреть. Это мелодрама, сделанная так трогательно, с такой пронзительной искренностью, с такой любовью к персонажам... с таким (как же найти правильные слова?) сожалением о несовершенстве устройства бытия, что она довела меня до слез.

- К кому из коллег вы бы пошли сейчас на сольный концерт, кто из артистов вам интересен?

- Недавно так получилось, что я приехал в Москву откуда-то издалека, и в этот день заканчивали свои гастроли Лайма - в "России" и Филипп - в Кремлевском дворце. Задолго до того они меня пригласили. Мы с Николаем, моим директором, решили: несмотря на то, что это был последний день концертов и начало у обоих в семь часов, сходим и к одной, и к другому. К Лайме мы пришли на первое отделение, честно предупредив ее, что до конца посмотреть, не сможем, а в антракте удрали к Филиппу.
И там, и там мне было интересно: у этих артистов совершенно разные эстетика, музыкальный материал, стиль, средства самовыражения. Я ценю Лайму за ее верность себе, потому что эта певица - не для толпы. Она прекрасно все понимает и не делает ничего...

- ...чтобы потрафить низменным вкусам?

- Чтобы стать другой и чесать по стадионам. Видна высокая культура. Она работает изысканно, красиво, элегантно - для тех людей, которые это поймут и оценят. А у Филиппа фейерверк всевозможных изобразительных средств, ну просто калейдоскоп. Он собрал в своем концерте все, что только можно: и цирковые номера, и пиротехнику, и несколько дэнс-групп, и огромную группу бек-вокала. Даже стриптизеров пригласил в шоу, то есть он верен себе.

"Девушка-самоубийца оставила записку: "В моей смерти прошу винить...".

- Вы можете из этих концертов черпать что-то для себя в профессиональном плане?

- Безусловно, всегда есть что зацепить. Ты, может быть, даже не делаешь этого специально, но все равно в твою эмоциональную копилку, в твой сундучок на подсознательном уровне какие-то впечатления откладываются и когда-нибудь да всплывают. Истинный творец не ворует у другого - пришел, посмотрел: "Как замечательно написана эта картина. Дай-ка и я сделаю нечто подобное". Просто в нужный момент какой-то штрих - допустим, из левого верхнего угла холста - выплывает. И то настоящий художник его не воспроизводит, а видоизменяет до неузнаваемости.
Поэтому отслеживать, что делают коллеги, нужно. Мне кажется, даже плохое шоу полезно смотреть. Чтобы, когда у тебя выскочит скверная интонация или нехороший разворот головы, ты вспомнил: "Э-ге, да это же было тогда-то у того-то на таком-то концерте, - и скомандовал себе: "Стоп! Так делать нельзя".

- Помню, мы как-то сидели у меня дома за столом с Евгением Александровичем Евтушенко и щелкали переключателем телевизора. И вдруг на экране - крупным планом вы. "Вот и ХХ-й кончается век...". Поете, а глаза грустные-грустные. Евтушенко пристально посмотрел на экран и говорит: "Ты посмотри, какой Леонтьев печальный. Наверное, он несчастливый". Скажите, Валера, ваша грусть - это песенный образ или она соответствует внутреннему состоянию?

- Эта тема очень серьезная и настолько большая, что я и сам ее до конца еще не осмыслил. Счастлив ли я? Наверное, правильнее было бы сказать, что счастливее многих. Хотя бы потому, что занимаюсь делом, которое люблю. Безусловно, я счастливее тех людей, - наверное, их можно исчислять миллионами, - которые встают по звонку ненавистного будильника, идут на ненавистную работу...

- ...и ждут, когда уже она закончит-ся...

- Еще хорошо, если эта работа есть. А после смены они бредут домой и думают: "Чем же себя занять? Как же убить свободное время или где еще подработать, чтобы свести концы с концами?". Конечно, мне по сравнению с этими людьми повезло. Но сказать, что я счастливый человек, не рискну. Во-первых, боюсь показаться в глазах умных людей идиотом, потому что как такового счастья не бывает. Это состояние можно испытывать доли секунды, может быть, минуты. Но нельзя жить в нем постоянно - это надо или под героином быть бесконечно, или уродиться блаженным идиотом: "Э-ге-ге, мне все время хорошо!".

- А вы не завидуете блаженным идиотам, которым все время хорошо?

- Бывают моменты, когда хочется отвернуться к стенке и впасть в такое состояние духа, когда тебе или очень хорошо, или, по крайней мере, все безразлично. Дима, мы очень серьезную тему затронули: счастлив, - не счастлив, каков в жизни артист, если глаза у него грустные?.. Безусловно, все, что зритель видит на сцене, - в значительной степени проявление моей личности. Конечно же, в большинстве песен проступает мое "я" и в куда меньшей степени я придумываю, персонаж и наделяю его чертами, которых у меня нет, но которые я бы хотел иметь. То есть, притворяясь другим человеком, я расширяю границы своей личности, пусть и только в воображении.

- Но ведь это и есть искусство?

- Наверное.

- Жена одного очень высокого государственного деятеля как-то в порыве откровенности сказала мне: "Ты знаешь, я бы многое отдала за то, чтобы провести с ним (то есть с вами. - Д. Г.) какое-то время наедине". Думаю, многие женщины не пожалели бы на это ни денег, ни всего остального...

- Боюсь, что житье-бытье наедине со мной их разочаровало бы. Как правило, в закулисной жизни зрители ожидают от артиста продолжения того, что он делает на сцене. Оказываясь со мной на каких-то редких банкетах, которые в силу обстоятельств я вынужден посещать, они ждут, что и за столом, на ужине, я буду продолжать стоять на ушах. И когда этого не происходит, когда они видят человека спокойного, замкнутого и необщительного, порой даже стеснительного, это их удивляет и шокирует: "Как же так? Этого быть не может! Значит, где-то он притворяется: или сейчас, или на сцене". Хотя это разные проявления одной и той же личности.

- Вернемся к вашим поклонницам. Не знаю, насколько это правда, но говорят, что одна из-за вас даже повесилась...

- Про повешение я не слышал, но знаю другой трагичный эпизод. В 81 -м го-ду мы работали в международной программе "Мелодии друзей". После концерта сидим в номере Марыли Родович, отвязываемся, - дело было в гостинице "Украина" и вдруг в разгар веселья приходят люди из спецслужбы, как теперь принято их называть (тогда это были чекисты). Они пригласили меня в кабинет и рассказали о ЧП. На том этаже гостиницы, где я жил, в туалет зашла девушка и выпила огромное количество пузырьков йода - доза была смертельной. Эта несчастная оставила записку: "В моей смерти прошу винить...". Хотя я с ней не был знаком, никогда с ней не общался.

"Соседи меня ненавидели и мечтали о том дне, когда меня переедет трамвай".

- Насколько я знаю, все эти годы поклонницы вас буквально преследовали. Как вы выносили такое страстное обожание?

- Конечно же, я живу под более чем пристальным "присмотром". Но мои поклонники делятся на разные категории. Есть люди глубоко интеллигентные, культурные, воспитанные. Именно их заботами, например, сформированы мои библиотека и видеотека. Они дарят книги, которые, по их мнению, должны быть мне интересны, причем подбирают литературу, отталкиваясь от моих вкусов. Я с удовольствием поддерживаю с ними контакты. Есть, как я рассказывал, молчуны, которые из года в год тихо сидят в зале и тянут из меня энергию... Но есть и другие люди. Самыми страшными годами, которые я прожил в Москве, я обязан им.
...Это было в середине 80-х, когда я обитал у своих друзей на улице Каляевской, и в конце 80-х, когда уже приобрел себе квартиру на улице Лесной около Белорусского вокзала. Разумеется, дома были самые, что ни на есть обычные, - ни о какой охране в подъездах даже речь в то время не шла. Это была не жизнь, а сущий ад. Соседи ненавидели меня и мечтали о том дне, когда меня переедет трамвай или, быть может, я найду квартиру получше и перееду в другой дом. Подъезд был загажен до неузнаваемости. В четыре-пять часов утра, в любое время суток мою дверь пинали ногами люди, которые заявились прямиком с вокзала. Узнав от кого-то, что в этом доме живет Леонтьев, они спешили удостовериться. Я, уже заработавший на этом невроз, кричал: "Кто?", а в ответ из-за двери раздавалось: "Открой, поглядеть хотим!".

- Вам тогда письма приходили мешками. А деньги в конвертах часто присылали?

- Как правило, денег просили...

- Существует горькая закономерность: чем выше артист поднимается, тем более становится одиноким. И все-таки за долгие годы у вас наверняка сформировался узкий друг близких друзей. Ну, например, бывая в Киеве, вы всегда останавливаетесь у Вали Григоренко, с которой работали много лет. Каков он, этот круг, и пускаете ли вы кого-то туда извне в послед-ние годы?

- Да, у меня появились в Америке два человека, две женщины, которых я естественным образом впустил в этот свой жизненный объем. Таких людей не должно быть много... Мне человек тем приятнее, тем легче с ним в общении, чем меньше нужно болтать. Знаешь, каков для меня идеальный вариант общения, взаимопонимания? Это когда двое людей сидят и, если происходит какое-то событие, им не нужно, чтобы высказать свое отношение к произошедшему, часами его обсуждать: гур-гур-гур. Им достаточно переглянуться - и оба уже поняли, чего это стоит и как к этому относиться.

-10 лет назад, на пике славы и популярности, вы вдруг признались мне, что очень боитесь старости и смерти, просто не представляете себе, как уйдете со сцены. Вы продолжаете задумываться над вечными темами?

Продолжаю, но теперь мое отношение к этим вещам несколько изменилось, претерпело, скажем так, некоторую коррекцию. Я боюсь не старости, а беспомощности, потому что старость бывает не только энергичной, крепкой, занятой нужным делом, здоровой. К сожалению, многих пожилых людей неизбежно настигают болезни, ненужность, безысходное лежание в постели...
...Смерти - нет, не боюсь. Свое отношение к ней я тоже пересмотрел. Я долго думал о том, кто мы, для чего появились на свет и почему в масштабах вселенского времени человеческому существу отпущен такой смехотворно малый срок. У меня даже, когда я говорю об этом, наработалась стандартная фраза: до 30-ти лет мы ума набираемся, а после 50-ти болячки появляются в голове, начинаем плохо соображать. Практически для самореализации личности отпущен крохотный промежуток - 20 лет. Хорошо, если ты нашел точку приложения усилий: кипел, кипел чайник - и пар нашел выход. А многие ведь не успевают этого сделать.
Я пришел к выводу, что - упаси Господи, я никому не навязываю свои взгляды и, если бы ты меня не спросил, никогда в жизни не стал бы об этом говорить - теория Дарвина смехотворна. Потому что не человек произошел от обезьяны, а обезьяна произошла от человека. Она - неудачная, тупиковая ветвь развития гомосапиенс, который опустился до примата.
Я считаю, что наше сегодняшнее существование лишь этап, одна из форм, как это бывает у бабочек: кокон-мотылек. Иначе бытие человека - 20 лет, о которых я говорил, - просто бессмысленно и никому не нужно. А смерть - это лишь переход в другую форму. Тяжелый переход, который мы все должны совершить, чтобы продолжить себя как-то иначе. Конечно, я не говорю о какой-то болезненной, мучительной смерти. Имею в виду теоретический конец фазы, к которому тем или иным способом приходит каждый из нас.

"Перед операцией я сначала заставил хирурга вымыть руки".

- Когда-то вы мне сказали: если уж писать воспоминания, то обо всем, ничего не утаивая... Вы готовы сесть за мемуары или такого желания пока нет?

- Это желание наиболее остро проявляется в моменты безделья. Впервые я захотел написать книгу в Индии, на фестивале советского искусства. Я был там в числе тысячи советских артистов, которых почему-то пригласили на 17 дней до открытия. Нас не трогали, на репетиции не вызывали, и мы лежали у бассейна в пятизвездочном отеле. В то время как в России стояла глубокая осень, уже падал снег, мы нежились под южным ярким солнцем, и вдруг я подумал: "А ведь надо писать!".
Правда, как только я опять начал активно колесить по свету, это желание тут же отпало. Но в редкие выходные, когда я раскинусь на лежаке под теплым солнцем, опять возникает мысль: писать! Глава, написанная в Монако, глава, написанная на Гавайских островах, глава, написанная в Финляндии, скажем, или где-то в снегах... Думаю, как только я надолго залягу под это теплое солнышко, тогда и осуществлю свои судорожные мечтания.

- Раз уж мы заговорили об Индии, не могу не спросить... Это правда, что именно в Индии ваша жизнь могла трагически оборваться?

- Правда, чистая правда...
Нам предстоял ночной переезд в 800 километров из одного города в другой. Коллектив поехал автобусом, а нам с Люсей предоставили автомобиль. Я сидел впереди с водителем-индусом, чтобы не давать ему заснуть. Его нужно было развлекать, отвлекать как угодно, когда видишь, что человек впадает в сонное состояние. Вместо этого я начал засыпать сам - валился на водителя, мешал ему. И тогда мы остано-вились.
Люся сказала: "Ты переходи назад, а я сяду с водителем". Мы поменялись местами, и только-только отъехали и разогнались до хорошей скорости, как влепились в грузовик, который стоял на проезжей части без бортовых опознавательных огней. Лобовое стекло и часть козырька вдавились в кабину, у Люси была сильная черепная травма. Если бы там сидел я, железо просто пришлось бы в другое место, поскольку мы с женой разного роста. Вполне возможно, что мы бы с тобой уже не разговаривали.

- Кошмар! Пустынная дорога, Индия и ни одной живой души вокруг...

- Ну, живые души поблизости оказались - местные пацаны-индусы. Они прикатили из какой-то деревни тележку на двух велосипедных колесах, в которой возят бананы. Туда мы погрузили Люсю и катили ее до ближайшего госпиталя около 20-ти миль. Там жену прооперировал дежурный хирург, которого я заставил сначала вымыть в операционной руки - он этого делать не собирался. Такая вот история...

- Скажите, Валера, а вам не надоедает в таком бешеном ритме колесить из города в город, меняя часовые пояса, испытывая перепады климата? Это же уму непостижимо...

- Надоедает. На климатические изменения я уже вообще не обращаю внимания - давно к ним привык. Недавно я из Флориды, из Майами прилетел в Уренгой (если кто из читателей "Бульвара" не знает, Уренгой - это очень, очень заполярно). Ничего, отработал, нормально!
Конечно, жизнь на колесах надоедает, конечно, устаешь и порой ненавидишь то, чем занимаешься. И все-таки я больше люблю свою профессию, чем ненавижу. Правда, мне не хотелось бы дожить в этой профессии до того состояния, в котором я вижу некоторых артистов, наших великих и славных в прошлом звезд. Увы, сегодня они не могут оставить сцену то ли в силу материальных причин, бедности (потому что их слава пришлась на период, когда они получали копейки и ничего не скопили на старость), то ли в силу их одиночества (кроме как на ъ сцене, они себя в этой жизни ни в чем уже не представляют). Я вижу, что они сегодня делают и как живут, и мне не хотелось бы так заканчивать свой сценический путь. Хотя об этом говорить еще рано, но раз уж вопрос прозвучал, надо на него ответить. Я думаю, что тихо дотлевать не буду.

- Лайма, о которой вы говорили, когда-то сказала мне, что видит себя после окончания сценических выступлений где-нибудь в австралийском садике выращивающей розы. Где видите себя вы?

- Примерно в тех же условиях - где-нибудь в зоне субтропического климата на островах. Мне в жизни пришлось побывать на двух группах островов: на Гавайских и на Виргинских. Думаю, что когда человек сде-лал в жизни то основное, к чему он стремился, к чему был призван, да еще если годы отдыха обеспечены, их можно провести на этих райских островах. 15 минут в день там идет дождь, умывая все на свете, а потом светит солнце. А под ним так хорошо писать книгу обо всем, что ты видел и пережил...

- Напоследок хочу поблагодарить вас за это прекрасное интервью от имени читателей "Бульвара", с которыми мы пытались достучаться до каких-то потаенных уголков души замечательно-го артиста.

- Спасибо и тебе, Дима, за эту возмож-ность поговорить не о том, какие помидоры растут на моих грядках, а о том, о чем я и сам часто думаю, о чем болею и пережи-ваю.



Китаянки, негритянки, азиатки - проститутки высшего пилотажа.