Крестьянка
  №8 от 2001 года
  Беседу вела Мария Городова

ВАЛЕРИЙ ЛЕОНТЬЕВ: До и после полуночи


Когда его спрашивают, почему не мелькает в скандальной хронике, почему не слышно, что на одной тусовке кому-то в глаз дал или на другой - догола разделся, он обычно отвечает: "Берегу энергию в мирных целях".

- Шучу, конечно! Для того чтобы серьезно обьяснить, почему на сцене я буйный, а в жизни тихий, надо по меньшей мере положить себя под микроскоп. Иногда говорят о двух людях. Один Леонтьев на сцене, другой вне. Нет, я, конечно, один. Хотя для меня эти понятия "жизнь" и "сцена" диаметрально поменялись, и жизнь - это то, что происходит на сцене, а вне сцены - это просто собирание сил, аккумуляция энергии, жизненныхвпечатлений, которые потом проявляются в работе.
- Валерий Яковлевич, после недавних сольных концертов столица покорена в очередной раз, но ведь в шоубизнесе так не принято - вы вышли на сцену с новой "нераскрученной" программой. Зачем?
- Ну, это уже своего рода мазохизм - я выхожу к людям с совершенно новым материалом, и мне важно, чтобы люди приняли его: тогда в этом только моя заслуга. А по законам шоу-бизнеса сначала положено раскрутить диск, наснимать клипов, запустить их на радио и телевидении, чтобы все это было на слуху, а потом выходить на сцену и снимать пенки успеха. Но я как-то все не научусь работать по правилам.
- Вы и в жизни рисковый человек?
- На сцене. В жизни, прежде чем что-то сделать, я подумаю.
- У вас в юности был эпизод, когда вы, вчерашний, сильно "окающий" школьник из города Юрьевца Ивановской области, подали документы на актерское отделение ГИТИСа, а потом, не дойдя до экзаменов, забрали их. Побоялись?
- Побоялся и правильно сделал, потому что вряд ли бы меня приняли, мне бы сказали: "Научись разговаривать, а потом приходи", и в тот момент меня бы это сломало.
- То, что сцена - ваше призвание, сейчас очевидно для всех. А когда вы сами это поняли?
- Это был конец 60-х, я тогда вечерами подрабатывал в ресторане. Днем - на основной работе, учился на вечернем отделении горного института и еще три раза в неделю успевал петь в ресторане. И вот на работу я шел, проклиная все на свете, на учебу, вечером, с мыслью: да когда же все эти технологии подземных разработок кончатся! Но когда я в пятницу ехал из Воркуты в поселок Северный, на седьмую шахту - это час на рейсовом автобусе,- чтобы попеть там в ресторане, то я просто подгонял этот автобус,эти,колеса: быстрее, быстрее, вот уже подъезжаем! И однажды, когда не помня себя я влетел в этот ресторан, я понял: со мной что-то не так. Пение - это не просто возможность заработать. Я выходил на сцену этого маленького кабачка и пел. Первая часть программы была обязательная, а потом мы пели то, что нам заказывали. Как у всех музыкантов в ресторане, у нас была коробка, куда все скидывались - три рубля, пять, мы считали и делили поровну... А потом на этих же автобусах - они назывались "Кубань" - я,уже находясь в статусе профессионала, будучи одним из тысячи филармонических певцов, объездил всю Республику Коми. Семь лет все эти лесоповалы, клубы, деревни...
- А кого-нибудь из тех, с кем вы тогда колесили в автобусе "Кубань", вспоминаете?
- Клавишница Оля, например, с нами до сих пор,с 72-года, да и вообще ребята у меня подолгу работают.
- Вы верили, что пробьетесь?
- Да Бог с вами! Я и недумал никуда пробиваться...Для меня было достаточно того, что все село, пятьдесят человек, купили билеты, пришли в клуб в бывшем здании церкви и сидят на лавках - меня слушают. А я пою! Я, конечно, смотрел потелевизору на наших признанных "звезд" - Магомаева, Пьеху, Кобзона (Пугачевой еще не было, то есть она была,но ее еще не знали, она тоже и еще только ездила на филармонических автобусах "Кубань"). Я смотрел на наших главных советских "звезд" как на некую касту избранных и совершенно искренне верил, что это люди особого дарования, что, как говорится, Господь им к темечку приложился. Куда там мне! И в мыслях не было, мне было достаточно восторженных деревенских аплодисментов. Так я ездил-ездил, абсолютно безвестный, и в конце концов, не столько я сам, сколько люди, с которыми я встречался и которые внушали мне, что я человек талантливый, понял, что надо мне как-то себя проявить. А как? Ни дядь, ни теть нет,связей тоже, значит, единственная возможнрсть - это конкурс. И я сделал такую попытку в 79-м году на Всесоюзном конкурсе в Ялте.
Когда я уехал на конкурс - умер отец. А телеграмма опоздала. Пока она шла из Анапы в Горький (я уже работал в Горьковской филармонии) -один день. А в Горьком ее тоже попридержали. Они подумали - идет конкурс, мы ему сейчас ее пошлем, и он сорвется, и в результате, когда телеграмма пришла в Ялту, отца уже похоронили. Мне оставалось отпеть третий тур, я и отпел, и сразу же уехал. Понимае - сцена - это не только работа. Пересилить себя в период какой-то жизненной драмы и выйти на сцену - это, мне кажется, совершить победу над собой. Хотя когда у меня умерла мама - я был в Екатеринбурге, - то концерт отменил. Не видел причин для того, чтобы так себя насиловать. Да и зрителям это было понятно.
А тот конкурс в Ялте, в 79-м, когда я получил Гран-при, в какой-то степени убедил меня: что-то я собой представляю, и потом я очень быстро вышел на Давида Тухманова, который сделал мне репертуар. Ведь до этого я все пел "с чужого плеча", чьи-то подпевки - что вижу по телевизору, то и пою. Конечно, каждому исполнителю хочется иметь свой репертуар, но подступаться к песням, которые до тебя никто не пел и у тебя нет образца, - страшно. И вдруг мне Тухманов дает ноты с текстом (это была многострадальная "Песенка диск-жокея") и говорит: "Выучи и завтра приезжай, будем репетировать". И вот тут-то совершенно необходимо иметь то, что называется "своим музыкальным видением", потому что человек, не обладающий личным подходом к музыке, начинает петь как кто-то, Хотя, казалось бы, песня написана только для тебя - бери и пой! Я спел эту песенку, спел так, как я чувствовал, и оказалось, что у меня есть индивидуальность...
- За которую вам потом долго есще доставалось.
- Конечно, за это. Ведь я пел нормальные тексты, там не было ничего диссидентского. Только любовь, лирика, танцы-шманцы. Но свобода проявления эмоций - это было уже опасно.
- Мне кажется, что вы вместе с Аллой Борисовной Пугачевой открыли целую эпоху. Вы показали, что человек может быть естественным в проявлении своих эмоций, что вообще человек может быть самим собой.
- Я уверен, что ни ее, ни меня никто этому не учил. В детстве я был предоставлен сам себе, родители много работали, я рос абсолютно книжным ребенком. Знаете, я все-таки прихожу к мысли, что мы не один раз живем и что существует память чего-то предыдущего...
Конечно, я понимал, за что мне достается, но по-другому не мог. Честно говоря, я пробовал ничего не делать руками, но это было бесполезно. У меня был период романтической, салонной музыки с Паулсом, когда была красивая музыка, я красиво одевался, как того и требовала музыка. Но все равно эмоции не спрячешь, они не ук- ладываются в какие-то багеты, стандарты, рамочки. И в этой музыке я все равно был белой вороной.
- А насколько для вас важен текст песни?
- Конечно, мне не все равно, что я пою, мне бы хотелось, чтобы мои губы выпевали хорошие стихи, но даже если это Блок, то я все равно, не имея возможности добавить строчку или убрать, могу сделать свой эмоциональный посыл. И зрители почувствуют . это - и на пленке, и еще сильнее на концерте, в зрительном зале. Они услышат что-то большее, чем стихотворение, впрочем, каждый по мере своей испорченности или, наоборот, наполненности. А в танцевальной музыке текст вообще не важен - можно спеть "ша-на-на-на-на", ноги сами затанцуют - и моя задача выполнена.
- Победа на конкурсе, появление своего репертуара, поклонники - вы были готовы к такому успеху?
- Успех - это очень сильное испытание. Если человек цивилизован, то он всегда готов к успеху. А если нет... Для многих успех становится трагедией: человек ломается, теряет ощущение своего места в этом мире, и его несет, несет и несет. Мне на днях позвонила одна начинающая певица, которую никто знать не знает, пока еще. И говорит: "Я вчера была на вашем концерте инкогнито, но после концерта меня чуть не разорвали в клочья!" Слушаешь и думаешь: "О, Господи, бедная ты, бедная" - уже потеряла чувство реальности.
- Но когда вы начали выступать на стадионах и в престижных столичных залах - неужели у вас не возникало эйфории от того, что уже не пятьдесят человек в сельском клубе, а тысячи людей жаждут услышать вас?
- Да нет, конечно. Я не о том думал, что-о! - меня узнали, закричали, а вон та сняла с себя майку! На стадионах я начал работать в 79-м, и в тот момент я думал о том, как научиться работать по кругу, как суметь удержать внимание огромной аудитории - а мне приходилось работать и на сто тысяч человек. Это необыкновенно трудно, на стадионе людей плакать, например, вряд ли заставишь, потому что расстояние все-таки очень гасит эмоции, но забрать внимание можно, и люди будут тебя слушать и реагировать. Я об этом думал, а не о том, что я подошел к трибуне - и она начала бесноваться. Я учился. Я всегда - стадион ли это, зрительный зал ли, цирк - выхожу открытым. Я толпы никогда не боялся, и я не чувствую ее нехорошей энергетики. Да никто и не хочет меня обидеть. Максимум, что себе позволяли - ну, шарф стянули, ущипнули, однажды вырвали клок из шубы. С публикой мне всегда удавалось ладить.
- Вчера, после концерта, когда кончились аплодисменты и музыканты уже ушли, зрители остались смотреть, как вы ходите по сцене, играете с oгромным мячом... Что эте было?
- Я долгие годы вот так выхожу на сцену после концерта и думаю, что все-таки все разговоры о биоэнергетике, о возможности какой-то передачи энергии от человека к человеку не лишены основания. И люди что-то получают. А я отдаю. Казалось бы, с таким успехом у нас прошли концерты, а я после этого почувствовал колоссальную пустоту, как будто шарик сдулся. Первый день после концертов я лежал и не вставал второй я уже встал, сегодня, третий день, я уже хожу, более того, сегодня я уже работал. Все, что у меня было, я за эти дни отдал, и сам остался ни с чем, пустой. Но я знаю, что сегодя, завтра, послезавтра "это" опять откуда-то возмется.
- И вы проснетесь с улыбкой?
- С улыбкой нет, вряд ли. Я забыл, когда просыпался с улыбкой, для меня хороший финал дня, если засну с улыбкой. Ведь когда ты приходишь после такого большого шоу домой, то даже если очень устал и сразу рухнешь, это только на тридцать минут - потом опять просыпаешься. От перевозбуждения, от перерасхода энергии - и физической, и психической. Конечно, это все неправильно, но по-другому не получается: тут или надо быть в своей профессии с "холодным носом", с температурой 36,6, но тогда ты будешь никому не нужен, или ты на пределе, с температурой 40', и тогда есть шанс кого-то собой заинтересовать.
- Пришли с концерта, рухнули, на полчaca забылиа сном, а ночью что же?
- Ночное время - это мои медитации, когда я ловлю себя на том, что вроде бы лежу, читаю книгу, а вижу... Параллельно с тем, что бегут строчки, идут размышления о самых разных вещах: что я? зачем? Ну, посидели люди на концерте, поаплодировали, ну, было им хорошо, ну и что? С чем я остаюсь?
- А правда, с чем?
- Знаете, у меня есть будильник. Люди, которые ведут оседлый образ жизни, они уже и без будильника привыкают вставать в семь утра. А у меня мой звонит всегда в разное время. Сегодня, например, вылет в шесть утра, и его надо заводить на четыре, а бывает - тут нет никакой системы - мне нужно проснуться в три часа дня, потому что лег в семь утра. Разные часовые пояса, разные обязанности. Я этих будильников много перебрал, и сейчас у меня сенсорный - я, не глядя, в темноте, махнул ему рукой, и он все понял, смолк. Я его иногда искренне ненавижу, а с другой стороны - это мой самый большой друг: свыкся за долгие годы. И вот я ночью лежу, думаю... и уговариваю себя: "Ты должен быть счастливым и довольным, потому что смотри как тебя любят". А много ли таких людей? Ведь миллионы тех, кто так себя и не нашел, не реализовал. И они по этому же проклятому будильнику встают, потом плетутся на свою проклятую работу, ждут, когда она кончится, чтобы потом убить вечер.
Иногда мне кажется, что все мы уж если и не по лезвию ножа идем, то по канату - это точно.
- У вас такое ощущение тревожности?
- Еще какое! Но я знаю, что, когда со всех сторон мы только и слышим о количестве жертв, о взрывах, об убитых, когда ничего хорошего нам не скажут, я знаю, что в эти дни я должен нести людям что-то светлое, какую-то радость, дарить, пусть на два с половиной часа, кусочек безмятежности. И тогда, может, еще прорвемся.



Китаянки, негритянки, азиатки - проститутки высшего пилотажа.