© ЗАО "РЕДАКЦИЯ ГАЗЕТЫ "МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ", 2003 
ИГРА НА РАЗДЕВАНИЕ
Гонимый светом
Валерий Леонтьев: “Я не могу найти девяти месяцев, чтобы родить ребенка!”
     Боже, как я ему завидую! В 11 часов спать сном младенца. Господи, уже полдень, ну что же он дрыхнет как сурок! Черт, час дня, вот филин ушастый! Дьявол, да жив ли он? Время — два.
     Слава богу! Пробудились наконец! Теперь быстренько помыться, побриться, у колодца… нет, это из чужого репертуара, короче, вот ваш кофе, йогурт, фрукты: апельсин почистим, киви порежем, виноград сполоснем и — на допрос с пристрастием. Нет, это не Генпрокуратура, это хуже: это — “МК”.
     
     — Итак, посмотрим, что там у нас на вас имеется. Вы — Валерий Яковлевич Леонтьев, год рождения — 1949-й, значится, скоро, в марте, помнится, вам 55 стукнет… Ну, не забудьте на день рождения пригласить. Родились в деревне Усть-Уса Коми АССР, в семье — да-да! — ветеринара-оленевода, прописка московская, квартирку, значит, прикупили. Женаты, супруга проживает в Майами, домик у вас там, доходы, налоги… Сейчас со всем разберемся. Но сначала расплатимся за испорченное утро.

     
     — Валерий Яковлевич, кто рано встает, тому Бог подает…
     — Я всегда встаю очень поздно, но ведь и засыпаю глубокой ночью.
     — Сразу засыпаете или мучаетесь?
     — Засыпаю сразу, но через час просыпаюсь и мучаюсь…
     — А утром, часов так в пять-шесть?
     — Всегда.
     — А спать-то страшно хочется, а уснуть-то не можете и все прокручиваете, прокручиваете в голове вчерашний вечер…
     — Так и бывает.
     — И что тогда?
     — Хватаю книжку и начинаю читать.
     — Фантастику?
     — Ага.
     — А еще чем расслабляетесь?
     — Вечером бокал вина могу выпить.
     — Затем косяк…
     — Курю много, но не траву.
     Мой собеседник как будто спохватывается, закуривает сигарету и глубоко затягивается.
     — Привыкнуть боитесь…
     — Да я курил марихуану в компании — никакого эффекта. Все говорили: это — ах! Ах, такой кайф! Ничего подобного. Покурил и уснул потом.
     — Не впечатлила… Значит, характер у вас — стойкий, нордический, навязчивыми идеями не страдаете… А красную лампочку на телевизоре зачем пластырем залепили?
     — Она мне по ночам спать мешает.
     — Что???
     — Вот такая чудовищная светобоязнь. У меня на гастролях только одно требование: занавески в гостиничном номере должны полностью закрывать окно, чтобы ни щелочки не оставалось, иначе ночь промучаюсь и не усну.
     — Это сценический свет так людей гробит?
     — Конечно!
     — Ничего себе! А может, ну ее, эту сцену, она, по-моему, всю вашу жизнь съела!
     — Как это — съела? (Опешил, задумывается.) Нет, это и есть моя жизнь, вот мы разговариваем, а в это время…
     А в это время в самом большом концертном зале Минска полным ходом идет подготовка к вечернему выступлению. Часть сцены поднимают, застилают пол широкими полосами какого-то самоклеящегося материала. Постановщики воздушных полетов пытаются закрепить тросы и злобствуют: “Вы заявку нашу видели?” — в сердцах кричат они местным рабочим сцены. Те виновато огрызаются и отправляются искать требуемое. Где-то через час над сценой вырастают конструкции, позволяющие подниматься к потолку, куда и взлетают по очереди постановщики, проверяя безопасность сооружения. Артисты балета, поделив гримуборные, переправляют туда многочисленные чемоданы, предварительно сваленные на сцене, затем усаживаются вдоль стены и начинают лениво закладывать ноги за уши — разминаются. В одной из артистических костюмер Леонтьева Света выгружает из чемоданов яркие одежки своего босса и включает в розетку утюг. А мы возвращаемся к предмету нашего разговора.
     — Итак, ваша жизнь. Помните, в романе Моэма “Театр” Роджер говорит матери: “Ты не совсем подделка, потому что это и есть ты. Как маргарин — масло для людей, которые не пробовали настоящего масла…”
     — Да-да-да! А Джулия отвечает: “Это вы, обычные люди — ненастоящие, лишь на сцене происходит подлинная жизнь, лишь артисты реальны в этом мире”.
     — Вы с кем согласны?
     — Все-таки больше с Джулией. Действительно, лишь на сцене происходит что-то необычное, яркое, фантастическое, что-то запоминающееся, оставляющее след на всю жизнь. А за сценой… Что за сценой? Быт.
     — Ну да, быт, обычная человеческая жизнь. У вас вот жена далеко, детей (во всяком случае, о которых бы вы знали) нет, в магазин за пивом и то не сгоняешь — все пялиться будут. Короче, вы страшно одинокий человек, и таким вас сделала сцена. А если бы начать жизнь сначала, вы бы…
     — То есть вернуться в те свои двадцать лет? Если бы с сегодняшним моим жизненным опытом, я бы, может, другое выбрал. Книгу бы написал или врачом стал… Но я начал петь, это было просто. Это лежало на поверхности. А сейчас я просто ничего другого не умею.
     — И часто думаете: “Послать бы все это к чертовой матери!”
     — Еще как думаю! Однажды так случилось, что я пятьдесят дней не был на гастролях. Мне говорили: “Вот увидишь, и тридцати дней не пройдет, как ты взвоешь — так захочется выступать”. Ничего подобного! Я бездельничал все эти пятьдесят дней и с удовольствием побездельничал бы еще столько же!
     — Но эти дни прошли, и вы опять вертитесь, вертитесь. Зачем? Деньги нужны?
     — Кормить-то себя надо…
     — Врете! За прокорм так никто не вкалывает. Славу боитесь потерять!
     — Боюсь. Успех артиста складывается из трех вещей: я хочу выступать, меня хотят слушать, есть силы и здоровье все это вытянуть. Однажды все равно придется уйти.
     — Сегодня все три кита — ваши. Что тогда говорить про уход? Кокетничаете?
     — Нет, готовлюсь.
     — Психологически?
     — Да, чтобы потом не умереть от шока.
     — Вы суеверны?
     — Нет. Только одна примета: никогда не считать зарплату вперед. Только начнешь прикидывать, как деньги получишь и потратишь, — сразу что-то случается.
     — О да, это у всех работает.

Отступление I
Деньги.

     Денег, во всяком случае лишних, не говоря уже о бешеных, у Леонтьева нет. Все, понятно, дорого: авторам плати, коллективу плати, за костюмы плати, да транспортные расходы, а он еще и мужик не жадный, но все из собственного кармана! Спонсоров же иметь Леонтьев не хочет, потому что сегодня ты его имеешь, а завтра он тебя. Придет такой, пальцы веером: не так сидишь, не так свистишь. А Леонтьев звезда, ему обидно. Поэтому лучше уж так, на хозрасчете, а значит — по средствам.
     Правда, он — артист старой закалки, коих и осталось-то в обойме не больше десятка, и на него люди идут, причем целыми залами. Но хорошо бы еще снять клип. Хорошо бы, но это такие бабки! А еще лучше вообще жить и не работать. Можно? Можно. Но это очень дорого стоит.

     — Ладно, какие-никакие, а денежки у вас водятся. Что-то там себе в Майами построили…
     — Да, у меня там домик.
     — А были пионером, деревья сажали...
     — Не только пионером…
     — Ну и?.. Время-то капает.
     — Да я вот думаю, не поздно ли… (Пауза.) Для третьей составляющей.
     — Мужику никогда не поздно. Сейчас, кстати, многие известные мужчины заводят детей в зрелом возрасте, считая, что именно тогда они способны больше дать ребенку, лучше ощутить прелесть отцовства. Вы не из таких?
     — Я все не успеваю! Никак не могу найти этих девяти месяцев! Думаю, вот еще туда съезжу, это запишу, а уж тогда!..
     — Опа! Зачем вам девять месяцев? Ваше ж дело не рожать!!!
     — Как?! — Леонтьев аж подскакивает на кожаном кресле, в котором до этого сидит, уютно свернувшись. — А сочувствовать?! А участвовать?! Что же я, задержусь на полчаса — и бежать, а там пусть без меня зреет?
     — Хорошо, нашли вы девять месяцев свободы, но этого ведь мало. Вам вот исполнится 55, супруге вашей — чуть меньше, тем не менее из детородного возраста она вышла. Что будете делать? К новомодным штучкам прибегать — суррогатная мать там и прочая?
     — Нет, зачем, можно и так… без штучек.
     — То есть каждая женщина имеет шанс…
     — Далеко не каждая!
     — А какая? Какие обязательные требования — там, умная, красивая, что еще?
     — И умная, и красивая, и цеплять должна, чтобы, как это сказать, ну… вкусно было.
     — Ладно, будем надеяться, найдете такую. А пока своих детей у вас нет, я вам передам вопрос одного четырехлетнего мальчика. Слушайте: если зеленый свет все горит, а люди все бегут, что машинам-то делать?
     — Искать компромисс с пешеходами.
     — А вы легко идете на компромиссы?
     — Вся наша жизнь — компромисс: человека с человеком, человека с природой. Да, я всегда ищу компромиссы.
     — А есть что-то, чего не можете простить?
     — Все могу.
     — Измену?
     — Да.
     — Предательство?
     — Да.
     — Даже предательство?
     — Раньше я бы ответил “нет”, но сейчас скажу “да”. Кто-то не сможет, я — другой человек, я смогу.
     — Вы, похоже, в Бога верите.
     — Я — не прихожанин, нет. У меня своя вера, что ли, свои отношения с Богом. Я верю, что людям определен некий свод законов, по которым они обязаны жить и который направлен на суммирование добра.
     — У православных есть икона Нечаянной Радости. Вы какую радость, которую не чаяли даже, хотели бы получить?
     — Остров в океане, и чтобы там никого не было.
     — Совсем никого?
     — Ну только очень близкие люди и первобытные условия существования.
     — Не выдержите.
     — Тогда с минимумом комфорта.
     Увы, я — не господь Бог, поэтому вместо острова мы отправляемся на сцену, до концерта остается два часа. Первые моменты будущего выступления — вот они. Леонтьев распевается — а на мой непрофессиональный слух голосит на весь зал и все закулисье, затем проверяет микрофон, слушает звук, и наконец закрепляет на себе трос. Звезда взмывает под потолок, пролетает от одного края сцены до другого, зависает посередине, делает сальто и повисает вниз головой: задравшаяся майка обнажает татуировки в основании спины и на плечах — на правом я углядываю стайку летучих мышей.
     — Эк как его разрисовали-то, — говорю костюмеру Свете, держащей наготове новый, невероятным образом разукрашенный плащ с длинным шлейфом.
     — Это кельтские узоры, — с охотой поясняет она, — шеф давно их сделал.
     — Ему идет, — замечаю без малейшего желания польстить.
     Леонтьев принимает исходное положение, мягко съезжает вниз и берется за плащ.
     — Что у вас за прикид такой оригинальный?
     — Это новый костюм, мне их делает мой дизайнер Таня Кудрявцева, она живет в США, но у нее дома стоит мой манекен, на него и шьет.
     — А вы что, в весе совсем не меняетесь?
     — Плюс-минус килограмм. Мне сейчас этот плащик примерить надо, посмотреть, как в нем двигаться, шлейф-то длинный, того гляди — балетные наступят!
     Леонтьев облачается в свою пеструю мантию и делает несколько вкрадчивых, кошачьих движений по сцене.
     — Здорово вы летали, даже чем-то таким из детства повеяло. У вас, кстати, какое самое яркое детское воспоминание?
     — Как мы с мальчишками с крыши сараев в сугробы прыгали.
     — Ага, значит, высота вас не страшит, одиночество, как мы уже выяснили, тоже. Чего вы боитесь?
     — Беспомощности. Если, скажем, кирпич на голову упадет, что здесь поделаешь? А вот беспомощность...
     Разговор продолжается уже в артистической. До выхода на сцену — сорок минут.
     — А где ваш гример?
     — Я сам справляюсь.
     — Деньги экономите?
     — Нет, просто привык.
     Я мстительно решаю: двадцати минут, чтобы “сделать” лицо и сосредоточиться перед выступлением, ему вполне хватит.
     — Вот сейчас там, в зале, собираются люди. Они своей любовью, аплодисментами, заплаченными за билет деньгами делают вас звездой. Без них вы — никто. Они же донимают, не дают прохода, отравляют жизнь. Как вам жить между этим противоречием?
     — Звезда — это профессия. Если тебя раздражают зрители, надо менять работу.
     — Сейчас женщины будут дарить вам цветы и при этом захотят поцеловать. Это ведь неприятно, когда чужие, незнакомые люди целуют в лицо, верно?
     — Не всегда. Иногда хочется, чтобы поцеловали, или сам тянусь — докоснуться губами. Но, бывает, выскакивает тетка килограммов под сто, зажимает тебя вот так (Леонтьев внезапно хватает себя за уши и волосы, резко выворачивает свою голову и безжалостно тянет вверх) и наваливается на тебя ртом...
     — Ужас. Вы вот сейчас репетировали, а в зале уже сидели несколько человек. Фанаты?
     — Да. Питерские. Те, что бросались в объятия и кричали “Возьми замуж!”, кончились — за других повыходили. Остались близкие по духу.
     — Вы в любых городах выступаете?
     — Куда продадут, туда и еду.
     — Может, просто за концерт в провинции больше получаете?
     — Нет, одинаково.

Отступление II
На перекладных.

     На перекладных у Леонтьева проходит вся жизнь. Люди — они, конечно, в провинции лучше, душевнее... А постоянные перелеты и смена часовых поясов? А проходящие поезда, на которые вечно нет билетов, а если и есть, то это верхние полки и в разных вагонах? А добираться из города в город машиной, когда транспорт в пути ломается или вообще не приходит? И тогда топай как знаешь. Зритель же терпеть не может, когда концерт задерживается. Не может терпеть — и все тут. А вечные сквозняки? У Леонтьева уже в каждом городе (благо, не по первому разу приезжает) свой фониатор знакомый. А холод? Раз взял на гастроли в Норильск пса Яцика — не оставлять же собаку одну дома, — так бедный доберман лапу под деревом поднять не мог: другая к земле примерзала! Так и связали псу сапоги из оказавшейся под рукой белой шерсти. А тараканы в гостиницах? Впрочем, нет, с тараканами в последнее время стало лучше, в смысле хуже. А зрители? А что зрители? Зрители ждут, то бишь любят.
     Большая стрелка часов угрожающе замирает между восемью и девятью. Ладно уж, дам ему одеться...
     Ровно в семь зал, в котором, кстати, нет ни одного свободного места, начинает хлопать. Причем так, как будто его разогревали минут двадцать. Новая песня, еще одна, какая интересная композиция. Ага, а вот и полет — со светом, в развевающемся одеянии, под музыку. Действительно эффектно. О, моя любимая: “Исчезли солнечные дни”.
     — Вдвоем с тобой, вдвоем с тобой, — подпеваю Леонтьеву. — Свет, ты своего шефа любишь? — это уже костюмеру, которая смотрит выступление вместе со мной, ожидая момента, когда артисту надо будет помочь переодеться.
     — Как мужчину? — уточняет она. — Ну, не знаю... Наверное, не то чтобы влюблена, думаю, это мешало бы работе. А так... Скорее как человека.
     — А что он за человек?
     — Добрый, спокойный. Правда, если его хорошенько достать...
     — Мат-перемат и все летит вверх тормашками?
     — Да здесь каждый матом ругается, — смеется Света, — времени вечно ни на что не хватает, все на нервах.
     — Он, пока к концерту готовился, каждые пять минут только и звал жалобно: “Света, Света!” Ты, похоже, самый близкий к телу человек. Тяжелая работа или так — не бей лежачего?
     — Летом, когда очень жарко, особенно бывает тяжело. Костюмы после каждого выступления мокрые от пота, в чемодан их просто так не запихнешь — попортятся, приходится пользоваться кофрами, ну и стирать каждый раз.
     — Руками стираешь?
     — Да, конечно, только руками.
     — А бывало — ну там прожгла что-нибудь прямо перед выступлением?
     — Пару раз случалось.
     — Орал?
     — Не... Говорил: “Мне через полтора часа в нем выступать, что хочешь, то и делай, но чтобы было”. Выкручивалась как-то — зашивала, заклеивала.
     — А где старые костюмы? Раздаривает?
     — Нет, все как один хранит, у него дома огромный гардероб.
     — Понятно, типа — маленькие жизни. Слушай, день у тебя занят, вечер занят, постоянно в дороге. Никакой личной жизни!
     — Да уж какая здесь личная жизнь! Я, правда, разведена, сын живет у родителей.
     — Сколько ему? Десять? А чего с собой не берешь?
     — Так у меня здесь уже есть один ребенок, — смеется Света, — с двумя я не справлюсь!
     — То есть Леонтьев для тебя — ребенок?
     — Ну конечно: одень, накорми, собери в поезд, то салфетки найди, то сигареты забыл.
     — А, мужики все такие. Он, кстати, капризный? Ну, скажем, в еде?
     — Не, он — всеядный, я его и быстрорастворимой лапшой, случалось, кормила, и даже этими сухариками из пакетиков.
     Воображение рисует голодного Леонтьева, аккуратно догрызающего сухарик.
     — Вообще он морепродукты любит, — продолжает Света. — Знаешь, в Израиле их так хорошо готовят, мы всегда объедаемся! Хотя вчера в ресторане тоже обожрались до неприличия — такая вкусная национальная кухня!
     Заканчивается очередная песня, и Света встает на стреме: сейчас очень ответственный момент — переодевание. Леонтьев с последними аккордами вальяжно покидает сцену, за первой же кулисой переходит на бег, не стирая с лица проникновенного выражения, соответствующего содержанию предыдущей песни, шипит: “На сцене радио играет! Я не х... не слышу!” — срывает с себя одежду, вещи летят в разные стороны, они со Светой в четыре руки лихорадочно натягивают трико, брюки, сверху плащ, второй, третий — костюм архисложный, застегивают сапоги, у Леонтьева остается пара секунд, чтобы промокнуть полотенцем блестящее от пота лицо и сделать глоток минералки. Еще секунда — и он на сцене.
     — Говоришь, объедаетесь часто, — с сомнением замечаю я. — Чего он худой-то такой? Фигура не атлета, а аскета: живот не плоский, а впалый какой-то, как у йога.
     — Да он, чуть переберет вес, сразу начинает голодать и вмиг скидывает.
     Мы, обе не худенькие, горячо завидуем Леонтьеву, который с легкостью отказывает себе в куске.
     — Слушай, а бывают во время переодевания ЧП?
     — На прошлом концерте застежка у брюк расстегнулась — чуть не свалились, пришлось ему рукой их придерживать.
     — Попало тебе?
     — Да нет, он же понимает, что все быстро, поэтому может случиться накладка.
     — Сколько же времени занимает каждое переоблачение?
     — Сорок секунд.
     — Ни хрена себе! Он тебе хорошо платит?
     — Да, не обижает, — похоже, искренне говорит Света.
     На сцене тем временем — финал. Розы в целлофане, лентах и с колючками наружу, аплодисменты, вызовы — второй, третий, пятый... Наконец Леонтьев снова в своем кресле в гримерке, только куда более потрепанный, чем до концерта. Видно, что отпахал.
     — Что вы сейчас чувствуете?
     — Усталость, раздражение, злость.
     — И хотите только одного...
     — Упасть и уснуть.
     — А не получится. Чего ругались-то на концерте?
     — Звук был слишком тихим, я себя не слышал, тяжело было контролировать ситуацию.
     — Поэтому и злитесь? Надо расслабиться. Вы какой мыслью обычно утешаетесь? Ну, там, пойду ботинки куплю, мебель переставлю...
     — Думаю: “До отпуска столько-то дней!”
     — До отпуска далеко. Что-то поближе?
     Мой собеседник бросает взгляд на часы:
     — О, еще успеваем в гостиницу! Хоть вымоюсь перед поездом!
     Стандартное СВ нефирменного поезда Минск—Москва — два покрытых черно-белыми пледами спальных места, зеркало, телевизор. “Валерий Яковлевич, у вас в купе есть свободное место? Тогда вот вам еще чемодан!”
     Наконец дверь захлопывается, обрушивая тишину, которую не хочется нарушать. Закончен день, гастроли, пинг-понговское интервью. Леонтьев уже совсем не злой, хотя все еще очень уставший. Я испытываю к нему очень непрофессиональную симпатию, и мы просто перекидываемся ничего не значащими фразами.
     — Хорошо все-таки ездить в поезде, уютно, — замечаю я.
     — Я тоже больше люблю поезд, — соглашается Леонтьев. — В самолете все на виду, люди дерганые, каждый дрожит, нервничает, такая черная аура страха вокруг.
     — Вы боитесь летать?
     — Да уж за столько-то лет, — Леонтьев снова закуривает, — смешно было бы бояться.
     Поезд делает мягкий, вежливый рывок.
     — Тронулись... Вы любите этот миг?
     — Очень люблю.
     — В окно потом смотреть...
     — Темно сейчас, не видно ничего, вот если бы красивые пейзажи...
     — Тогда надо его завесить, — спохватываюсь я, вспоминая о серьезной проблеме артиста, — а то свет мелькающих фонарей будет ночью в глаза бить.
     Поезд набирает ход, ощущение одновременно движения и покоя расслабляет, разнеживает.
     — Вас кто-нибудь дома ждет?
     — Нет, я один. Да у меня и дома, считай, нет, вся жизнь в дороге, наелся вокзалами... Так вот и трясется колымага моей актерской жизни...
     — Вы производите впечатление человека замкнутого, очень закрытого.
     — Я такой и есть. Просто все уже сложилось — круг друзей, привычки...
     — Никто больше не нужен...
     — Почти никто.
     Тишину разрывает длинный гудок.
     — Утром будем в Москве.
     — У меня завтра концерта нет, — блаженно мурлыкает звездный человек, — только запись на телевидении, как же хорошо! А послезавтра в Германию.
     — Германия — тоже неплохо...
     — Нет, — качает головой Леонтьев, — не моя страна. Немцы такие правильные, в восемь уже спят все.
     — Ну вот, и вы отоспитесь...
     — Невеселая перспектива.
     — Да ладно. У вас вон глаза слипаются. Все соки из вас выжали?
     — Все, — смиренно признается Леонтьев.
     Обе стрелки часов наперегонки двигаются к полуночи — значит, в Москве скоро час. Поезд несется вперед, старательно подпрыгивая на стыках. На стыке вчерашнего и завтрашнего дня.
     

Московский Комсомолец
от 21.11.2003

Татьяна ФЕДОТКИНА.

   © ЗАО "РЕДАКЦИЯ ГАЗЕТЫ "МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ", 2003 
Китаянки, негритянки, азиатки - проститутки высшего пилотажа.